Книга Греха - Платон Беседин

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт!

Уже пять минут подряд я слышу одну и ту же фразу. Она повторяет её словно мантру. И я даже не знаю, кто она.

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт!

Иногда мне кажется, что я писсуар. Слишком много людей сбрасывают в меня собственные нечистоты. Я подаю голос:

— Кто это?

— Лена, — глухой голос в трубке.

Некоторые считают, что достаточно сказать имя. Будто имена что-то значат. Не проще ли сказать: «Та сучка, что вылизала тебе анус в клубе» или «Рыжая бестия, проглотившая твою сперму в метро». Так яснее.

— Какая Лена?

— Я привела тебя в семью позитивных.

Вспоминаю. Мы учились на параллельных курсах. Когда я работал на автозаправке, она покупала у меня растворитель, чтобы делать «винт». Позже через неё я вошёл в секту. Лена мой билет в ад.

И я говорю:

— Очень приятно. Чего ты хочешь?

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт! — она становится предсказуемой.

— Отлично. Для чего ты звонишь мне?

— Ты можешь помочь мне. Никто другой. Только ты! — она срывается на крик. — Помоги мне!

Иногда мне кажется, что я ростовщик. Слишком много людей хотят от меня помощи. И я говорю:

— Я не врач, Лена, понимаешь? — молчание. — Чем я могу тебе помочь?

Мы встречаемся. Она выглядит так же. Так же отвратительно. Мёртвенно-бледная кожа, оттеняющая огромные ввалившиеся карие глаза. Жидкие, похожие на высохшие водоросли, волосы. Чудовищная, болезненная худоба. И нелепое бледно-синее платье, смахивающее на траурный балахон.

Она была бы похожа на Соню Мармеладову, если бы та употребляла тяжёлые наркотики.

— Привет.

— Привет.

Мы молчим. Действительно, что нам сказать друг другу? Наконец, она говорит:

— Двигаем, здесь недалеко.

Мы возле бледно-жёлтой пластиковой двери. На ней надпись «ЧП Саркисян». И красный крест внизу.

— Что это? Или кто это? — говорю я.

— Это врач. Тот, кто сделает мне аборт, — беззубо улыбается Лена и добавляет. — Не задавай много вопросов. Просто будь рядом.

Я нем как могила. Могила, в которой закопают её будущего ребёнка.

Мы в приёмной: стойка регистратуры, бледнозелёная потёртая софа и два пластиковых стула по бокам. Женщина за стойкой не похожа на медсестру: сальные волосы, одутловатое, усталое лицо и нос, украшенный россыпью чёрных угрей. Она не улыбается. Хотя в таких местах и не надо улыбаться. На софе, съёжившись, сидит высокая молодая девушка с крупным родимым пятном на щеке. Пятно по форме напоминает сапог Апеннин.

Лена подходит к медсестре. Называет себя.

— Ждите, — говорит медсестра и уходит куда-то вглубь помещения, перекатывая жирным ягодицами.

Нам так часто говорят это слово — «ждите». В очереди. При приёме на работу. При выздоровлении. Везде. Пожалуй, мы не сможем даже умереть сразу. Нам обязательно скажут заветное — «ждите».

Я беру руку Лены в свою. Жест выходит каким-то неуклюжим и холодным. Она смотрит на меня своими вдавленными в черепную коробку глазами и ждёт. Ждёт поддержки. Ждёт человечности с моей стороны.

Наверное, мне надо что-то сказать — ей так нужна поддержка. Я напрягаюсь, чтобы произнести ободряющие слова, но у меня получается лишь протяжное «н-да», сказанное с видом человека, уразумевшего жизнь.