И переполнилась чаша - Франсуаза Саган

Она испытывала чувство собственности, обладания, которого не знала раньше. Чувство, которого она никогда прежде не знала, потому что презирала, а потом и сознательно отвергала из уважения к свободе и независимости ближнего. Возможно, чувство собственности пробудилось в ней именно благодаря общению с Шарлем, человеком свободным, так естественно свободным, таким одиноким при всей своей общительности, так мало одомашненным жизнью и в конечном итоге изолированным от других своей влюбленностью в жизнь; человеком полнокровным, раскованным, цельным в противоположность другим ее возлюбленным; человеком, отличным ото всех, кого она знала и кому отвечала взаимностью, непохожим на хрупкого Герхарда, на ранимого Жерома… на всех этих раздвоенных людей, терзающих самих себя, нуждавшихся в ней и готовых многое отдать за то, чтобы быть нужными ей. Людей, которые словно бы просили ее доставить им страдание и через него почувствовать, что они существуют. И никто из них не смог добиться от нее того, что получал Шарль, которому она нужна была не для того, чтобы жить, а для того, чтобы быть счастливым.

И хотя все его порывы могли показаться исключительно чувственными, она знала, что за ними скрывается нечто другое, более нежное и труднее выразимое. Нечто такое, что она найдет однажды в старости – если доживет, – покопавшись среди всякого случайно хранящегося в памяти хлама и обнаружив там чрезвычайно редкую – это она уже знала – этикетку: «страсть», и страсть разделенная.

Сухой и холодный голос разума почти никогда не нарушал тихое покойное течение дней, не спрашивал ее ни о Герхарде, ни о Жероме и крайне редко задавал более жестокие вопросы о том, что она делает здесь с этим человеком, который ничего не читал, не знал ничего из того, что она любит, не интересовался тем же, чем она. Но тотчас что-нибудь: луч солнца или взгляд Шарля, или трущийся о ее ноги кот – тотчас что-то совершенно конкретное и мечтательное одновременно, что-то теплое и нежное вставало между ней и ее прошлым, ее будущим и всякими «если бы», что-то, что она уже сейчас могла бы назвать счастьем, если б это пришло ей в голову, если б у нее на это хватило сил.

Итак, в то лето Алиса и Шарль прожили вместе несколько благословенных недель. Потом наступил сентябрь, и дожди со шквалами принялись сотрясать дом и пейзаж. Друзья Шарля заходили их проведать. Алиса принимала их, была с ними мила. Много рассуждали о Гонкуровской премии, немного о театре, о политике – совсем нет. В середине сентября Алиса каждый день говорила себе, что ей бы съездить в город за книгами, она уже перечитала все, что имелось в доме, и надо же было ей чем-то заниматься в течение долгих дней, когда Шарль возвращался только в семь, а дождь не выпускал ее из дома. Но ей не удавалось истосковаться по книгам настолько, чтобы отправиться в Гренобль. Не удавалось настолько соскучиться из-за дождя, чтобы роптать на погоду. Не удавалось расшевелить себя настолько, чтобы выйти за пределы комнаты, гостиной, кухни, чердака, где она бродила в сопровождении кота и собаки, неотлучно следовавших за ней, как сказочные животные за феей. Она напевала, и слонялась по просторному сельскому дому, и в глубине души немного удивлялась, когда ей случалось увидеть себя в зеркало. Ей казалось, что жизнь может продолжаться так бесконечно – только она сама не понимала, заключается ли в этом просто возможность, надежда или же угроза. Она, впрочем, и не стремилась это узнать.

Она не знала этого и тогда, когда получила письмо, извещавшее ее, что Жерома взяли под Парижем и сейчас, наверное, пытают в гестапо, и тогда, когда решила немедленно ехать и стала собирать чемодан с помощью заливавшейся слезами кухарки. Шарль находился в Лионе, связаться с ним не было возможности, она оставила ему записку.

Алиса была женщиной трезвой, и все-таки, обернувшись на пороге комнаты, где прожила пять месяцев, она посмотрела на нее так, словно бы ей предстояло через две недели спать в этой постели в объятиях Шарля, как она и обещала ему в записке. Но два месяца спустя Шарль по-прежнему не имел от нее никаких известий.

Два месяца спустя, 11 ноября 1942 года, немцы, нарушив вишийские соглашения, перешли демаркационную линию. Франция оказалась оккупированной целиком. 19 ноября отряд гестапо прочесывал окрестности Романа и обнаружил в деревушке Формуа человека по имени Жозеф Розенбаум, старшего мастера на обувной фабрике, еврея, чья семья жила в этих краях с 1854 года. Несмотря на протесты владельца фабрики, они его арестовали и отправили в лагерь Аушвиц, успев предварительно надругаться над его женой и сжечь его дом.

И переполнилась чаша терпения Шарля: и он вступил в ряды Сопротивления.

1985 г.