Натюрморт с дятлом - Том Роббинс

Тем не менее романтик всегда сознает, что движение, организация, общественные институты и, если уж на то пошло, революции – не более чем фон, на котором разворачивается его личная драма, и что представлять дело в ином свете – значит поступаться свободой под влиянием тоталитаризма, подменять психологическую реальность социологической иллюзией. В то же время эта истина никогда не сможет пробиться сквозь сверкающую оболочку праведного убеждения, которая нимбом окружает социального идеалиста, пока тот проявляет солидарность с неимущими или угнетенными. По мысли идеалиста, на социально-экономическом уровне существуют мириады несправедливостей, которые надо исправить, а главные вопросы для него – как помочь несчастным, покончить с коррупцией, сохранить биосферу и подготовиться к эффективному проведению экономических реформ, не отдавая власть в руки тупиц. Однако по иронии судьбы люди, которые в силу своей ограниченности и недостатка воображения как нельзя лучше подходят для службы общему делу, как раз с этим бы и не справились.

Тупицы могут свести на нет самое благородное начинание, пользуясь им как субститутом духовного и сексуального развития. В конечном итоге именно тупость, а не зло порождает на свет тоталитаризм, хотя кое-кто в Бунтарском колледже настаивает, что тупость есть первичное зло. Конечно, у каждого свои понятия о серости (что у одного вызовет зевок, у другого кончится инфарктом), да и жизнь полна внешне скучных обязанностей, которые должен выполнять хоть кто-нибудь, но если вы захотите объяснить это профессору Бунтарского колледжа, вам немедленно скажут, что шельмец только что умотал в Тихуану, где открыл собственную фирму, либо вусмерть пьян, либо арестован по какому-то жуткому обвинению, либо по уши втрескался в аспирантку и не желает никого слушать. Что ж, нам и без этих умников ясно, что ее высочество Ли-Шери, когда-то до безумия увлеченная социальным идеализмом, свалилась с облака своих грез в яму реальности или вкусила запретный плод, ведь утверждение Яблонски о том, что любовник прежде всего любит свою планету, принцессу абсолютно не тронуло. Все, чего она хотела от Нины, – это подробное описание камеры Бернарда.

– Она небольшая, но места, чтобы вытянуть ноги, хватает, поэтому на прогулки его не выводят. В камере ничего нет, кроме железной койки с матрасом из пенорезины. Вот так-то. Дважды в день охранники приносят в камеру парашу. Через десять минут – да, кажется, через десять – ее убирают. Раз в неделю его отводят в душ помыться.

– Окна есть?

– Есть одно крошечное окошко под самым потолком. Оно забрано решеткой. Посмотреть в него нельзя, но благодаря ему в камеру проникает дневной свет.

– А как насчет электрического освещения?

– Одна-единственная лампочка, да и та слишком высоко.

– Сколько ватт?

– Откуда мне знать? Наверное, сорок.

Ли-Шери загадочно улыбнулась. Ей вспомнились слова Бернарда, что свет от полной луны равен яркости сорокаваттной лампочки, висящей на высоте пятнадцати футов.

– Что-нибудь еще?

– Ничего. Ни книг, ни журналов, ничего. Только пачка сигарет.

Принцесса снова улыбнулась.

– Да, я знаю. В тюрьме он курит «Кэмел». Он сказал, когда сидишь взаперти, выкурить сигарету – это как пообщаться с другом.

– Ну тогда у них выходит очень тоскливая дружба, потому что Бернард не курит. Он потребовал принести ему сигареты – у заключенных есть на это право, – но ему не разрешают курить. Пачка даже не распечатана.

– А почему ему запрещают курить?

– Они боятся, что как только ему в руки попадется хоть что-нибудь, связанное с огнем, он тут же сделает бомбу.

– Из чего? Из койки? Или из пенорезины? Из одежды или из пачки сигарет?

– Послушай, сестренка, у твоего дружка та еще репутация. Говорят, он может слепить бомбу из чего угодно.

Вернувшись на Первую авеню, где весна с новыми силами штурмовала обледенелый праздничный шест, Ли-Шери заглянула в бар под названием «Везет как утопленнику» и купила пачку сигарет «Кэмел».