Новомир - Петр Краснов

Алексей без стука толкнул одну из дверей в тёмном коридоре, пропустил её вперёд.

Из-за стола оглянулся на неё, торопливо встал парень в расстёгнутой по жаре чуть не до пупа рубашке, колупнул одну пуговицу, другую. Большеглазый, с тёмными, сейчас, в работе, беспорядочными волосами, с залегшей уже на лбу морщинкой вертикальной, думающей, симпатичный, пожалуй, — Ваня и Ваня… И она тотчас вернула уверенность себе, даже улыбнулась слегка его растерянности, так он глядел…

— Что, не узнаёшь? — за руку здороваясь с ним, сказал Алексей. — Своих надо знать в лицо… Люба моя.

— Иван… Мне говорил о вас Алексей…

— Петрович, подсказываю… Хватит тебе чайные церемонии разводить! Да и некогда нам, десять минут на всё про всё. Уборка у меня — может, слышал? Фамилию свою мне оправдывать надо.

— Тогда — кофейку? — И включил чайник пластиковый, белый, новомодный. — Да садитесь…

— Что, тоже в выходные приходится? — с улыбкой сказала она ему, и он засмотрелся на неё, не сразу отвёл глаза:

— Да вот, круглый год пашем-сеем, а убирать нечего. — И оправился вроде, улыбнулся тоже — открыто, малость будто удивившись себе. — А к кофе у меня сахар только, не взыщите… не рассчитывал на красавиц. В казёнщине в этой…

И маленький кабинет свой одноместный, накуренный, несмотря на открытую фрамугу, обвёл хозяйской уже рукой, пренебрежительной.

— Нет, школа какова?! — кивнул ей Лёша на него, усмехнулся. — Сразу под уздцы!.. За своей конюшней смотри. — Папку, с собой прихваченную, расстегнул. — Так, по делу… Вот материал, какой обещал… всякое там, сам разберёшься. Не маленький. А это программа краткая, областной нашей организации. Независимой, повторяю, ни от какой там московской, от генерала этого… И юридически, и идейно, самой собой, сами с усами.

— Значит, всё-таки русский национальный собор?.. Н-да. Церковным всё равно тянет, свечками. Просфорками. Народ, так сказать, не поймёт.

— Ну, не тебе, нехристю, судить… Займись, Люб, — показал он глазами на поднос с чашками, на закипающий чайник. — А мог бы вроде знать: собор — учрежденье политическое тоже. Не меньше, чем церковное.

— Да наслышаны, начитаны, нахватаны… — Иван смотрел, как насыпает она в чашки кофе; а когда до сахара дошло, показал ей палец — одну ложечку — и подмигнул, совсем по-свойски, и она с понимающей улыбкой прикрыла глаза. — Вся власть соборам!..

— Что вы там… семафорите? Да, собору!

— А где ж большая программа, развёрнутая? Тут же одни лозунги только. Речёвки, гляжу. Слоганы. Дацзыбао — на стенку в туалетах.

— Не закончили ещё. Третье обсужденье будет.

— Та-ак… Москву единогласно сдали, до Тарутино не добрались… Что-то не то у нас по дороге.

— Да вот такие чистоплюи, как ты. С водкой, с марафетом… с оптимистичным анализом на год две тыщи десятый. А мы там уже. Организацию сколотили, рабочую. Действующую!

Она с удивленьем и уж тревогой слушала спор этот, новое это совершенно для неё… не хватало ещё поссориться им, тем более при ней. И серый проблеск этот в его прищуре ничего хорошего не обещает:

— «Слоганы»… Разуй глаза. Это система политических мер, ни одной щели для воров. Ни одной запятой лишней, прочитай на досуге… Ладно, кофеёк пьём.

Ну, слава богу… Она перекрестилась даже про себя; а Иван как ни в чём не бывало попивает уже — привык давно, верно, ко всем таким Лёшиным резкостям, выразительные глаза его ироничны, если не сказать — ядовиты:

— Это — на бумаге. Эрстэ колоннэ марширт… А реальных средств у вас и на четверть этих пунктов не хватит, даже если политически выживете. А сдохнуть ныне просто, в русском этом словесном угаре… утречком не достучатся соседи, люди добрые.

— Будут реальные. На то и собрались.

— Соборовались… Ладно так ладно. Так вы что сейчас и как? Куда?

— С Непалимовки мы, — сказал она, по возможности весело. — Завезёт меня Лёша — и назад.

— Эх, жалость какая! А то пошли б сейчас в кафешку, где потише, поуютней…

— Кафешантанщик, я ж говорю!

Так вот оно и есть, в кафе уютней ему, похоже, чем дома… И как-то жалко его стало, ясноглазого: напоролся смаху, видно, на какую-то, а теперь вот пятый угол ищет.

— О чём маракуешь-то? — Алексей постучал пальцем по боковине пишущей машинки. — Хоть по делу?

— А-а… О женщинах, вестимо, о ком ещё, — заулыбался было тот, но тут же и покривился, серьёзным стал. — Мало хорошего. Продают нашу женщину, на всех углах — и если бы в рекламе только, в порнухе. И в бардаки, и на запчасти… Тут не столько даже деньги, тут глубже задумано: сломать нам воспроизводство, говоря грубо. Деторожденье. Кастрировать хотят, стерилизовать — психологически. И по всему фронту ломят, сволочи, брагу жизни, берёзовый сок её на самогон перегоняют, на секс… Я на этих гляжу, какие заправляют всем, при должностях, солидность уже нагнали на себя… они что, мальчики? Иль вправду бесы — с рожками? Основу жизни взламывают — и думают, что в стороне от этого останутся, с рук им сойдёт… я поражаться устал! — Он разозлился, осунулся, скулы выступили; и ей больше говорил, чем Алексею, ещё шире глаза раскрыл, гневно дрожал губами: — И всерьёз ведь рассчитывает вся эта шелупонь демократическая, что лично у них всё и везде в борделе этом всеобщем цивилизованно будет, тип-топ… ломай жизнь, на дыбу её вешай — и хорошо живи! В особняках своих живи, со всем барахлом награбленным, мародёрским, детей даже люби своих, ублажай чем можно!..

— Ничего у них не получится, — сказала она, чтоб успокоить ли, смягчить как-то его. — Зверинец получится, если без… идеала хоть какого-нибудь. Ну, без любви.

С некоторым усилием выговорила она это, про идеал, но другого подходящего, не такого громкого слова не нашлось.

— Вот!.. — приткнул он пальцем, глянул быстро на неё, удивлённо будто. — Короче не скажешь! И точней.

— Ну, и родили бы, с Ларисой.

Алексей вполне серьёзно это сказал, без всякой подначки, и она про себя согласилась с ним: а в самом бы деле. Может, кое-каких проблем и не стало б… другие появились бы, к жизни поближе, шутка ли — ребёнок…

— Кандидатскую она хочет родить… — поскучнел Базанов, и ей показалось, что сожаленья в голосе его не так уж много. — Никогда не пишите кандидатской, Люба.

— Вот уж не собираюсь, — засмеялась она, переглянулась с Лёшей. — А у нас — ну, на мелькрупозаводе, — могли бы некоторые. Как, например, фуражное зерно народу скармливать, американское… Хоть садись и пиши.

— А-а, это в городах наших, по востоку? — тут же сообразил, вспомнил он.

— Да уж и тут пошло, то же… Замазка, а не хлеб. Не пропечёшь.

— Так это от вас? Точно?

— С мелькомбината, ну а потом от нас. За другие мельницы не скажу, не знаю.

— Из наших писал собкор один, по востоку, а концов не нашёл — все виноваты, минсельхоз первый! А достань его. Этим особо подзаняться бы, мерзости кругом… не успеваю, понимаете?!