Мужской день - Борис Минаев

– Дай одну, дай одну... – заныли все.

Солдат, глядя разными глазами в разные стороны, тщательно убрал гильзы в обойму, обойму в приклад и пистолет в кобуру.

– А ты? – спросил он меня.

– А он ничего, – хихикнул кто-то.

– Тогда пошел отсюда... – и солдат выругался.

Я протянул ему свои потные двадцать копеек и пятачок.

Солдат осклабился и взял монеты у меня из рук своими жесткими пальцами – одну за другой.

– Кто еще? – спросил он. Все молчали.

После этого случилась странная вещь. Он поднял ногу и носком огромного сапога легонько ткнул меня в бедро. И мы в ту же секунду очутились на улице – все пятеро или шестеро.

Было очень обидно. Но все-таки наслаждение от того, что мы увидели, было так огромно, что никто не сказал о солдате ни одного слова. Все говорили о другом.

– Пятьдесят метров прицельного боя, – сказал Колупай не очень понятную фразу.

– А не прицельного? – спросил я.

– А не прицельного... – задумался Колупай. – Ну, метров двести, скорее всего.

Потом все повернулись и стали смотреть на Сурена.

– Сурен, ты рубль принес? – сурово спросил Колупай.

* * *

В следующий раз пистолет держал Сурен. Это стоило ему два рубля за двенадцать секунд.

Потом мы сложились по пятьдесят копеек вместе, и держали пистолет втроем или вчетвером.

С каждым разом солдат становился все грубее.

– Так, хватит, – сказал солдат на третий или четвертый раз. – Мне ваши копейки... – и он опять выругался. – Воруете у мамок, щенки. Давайте так. Или значки. Или червонец (десять рублей). Мне вообще-то значки больше нужны. Вот такие, как он принес, – он кивнул на Хромого. – Или... чтоб я вас больше не видел.

И он опять пнул сапогом, и мы вылетели наружу.

– Что я ему, украду, что ли... – плаксиво сказал Колупай.

И мы затихли. Власть оружия была так велика, что солдат не казался нам ни злобным, ни жадным. Он брал справедливую мзду за свой риск и за нестерпимое счастье обладать настоящим оружием.

Если бы кто-то из нас решился рассказать об этом родителям – солдату было бы очень плохо.

Но никто не рассказал.

У нас просто не было денег... Наверное, к нашему счастью.

Через два дня Сурен вышел во двор довольно-таки побитый и несчастный. Свои два рубля он тогда украл. Солдат оказался прав. Сурена не стали жалеть. Все стали просить Хромого обменять значки.

Коллекция Хромого была действительно велика. Тогда значки собирали разные – города-герои, спортобщества, страны, фестивали и так далее.

Хромой собирал вместе с отцом.

Он отказался.

Колупай так страшно хотел еще раз подержать пистолет, что начал мучить Хромого морально и физически: он его щелкал по голове, изображал его походку, плевал ему прямо под ноги и вообще вел себя плохо. Хромой молчал и терпел.

Наконец кто-то где-то достал старый-старый гвардейский значок, совершенно исцарапанный и измятый. Эмаль от него отскоблилась, булавки не было, и кто-то умудрился даже слегка его изогнуть.

Мы пришли к будке и стали стоять.

Когда наступил мертвый час, солдат вышел и сразу понял, что мы принесли не то.

Посмотрев гвардейский значок, он молча отдал его обратно. И мы поняли, что это все.

– Вы сюда больше не ходите, – сказал он. – А то застрелю.

Солдат, конечно, пошутил.

Я потом понял, что рядом с их штабом было общежитие телефонного техникума, там жили одни девчонки, и по ночам и вечерам эти солдаты могли с этими девчонками через забор

общаться, разговаривать и, может, даже ходить в гости... Да и увольнительные в то суровое время существовали. Всякие танцы. Всякие кино. Так что наши значки были солдату действительно очень нужны. Но все это я понял потом.

А тогда мы бежали так быстро, что все у меня мелькало перед глазами, и когда я взлетел на шестой этаж, позвонил в дверь длинным-длинным звонком и рухнул прямо на пол в коридоре, и мама спросила меня: «Что? Что? Ну говори скорее...» – ничего я не мог ей ответить. У меня стучало сердце.

А когда в пятый день каникул мы с Колупаем вышли из нашего двора, мы вдруг увидели этого солдата.

Он стоял у будки и звал нас.

Но мы к нему не подошли. Помотали головой. Нет, мол, извини. Пока. И пошли себе дальше по Большевистской.

А он остался стоять – растерянный и грустный. Поговорить, наверное, хотел.

Плохой солдат...