Плясать до смерти - Валерий Попов

Шоу продолжается!

— Вы думаете, ваша дочь идеальна? Собаки у нее так и ходят по хрусталю!

Я бросил трубку и сидел, утирая пот. Как это — по хрусталю? А-а. Так алкаши называют посуду.

Приехал к ним. Да, хуже, чем можно предположить.

— Настя! Ты почему ногу волочишь?

— Где? — нагло удивилась. Врет, даже если все видно.

— Где? По земле!

— А! — как бы с удивлением заметила. — Это?

— Это!

Не поднимается ступня! Волочится как соскочившая галоша!

— Ты обращалась к врачу?

— Зачем? — произнесла горделиво. — А ты не знаешь, откуда это?

Опять какое-то обвинение в мой адрес!

— Откуда?

— А после наркоза в той замечательный больничке, куда вы устроили меня!

Совсем уже пропила мозги! Будто по моей вине она попала в эту «больничку» и на операцию! Туда, откуда всех с ребятишками встречают!

Словил губами сбежавшую слезу:

— Врешь! Оттуда ты своими ногами вышла! А теперь — вот!

Уже палочка-клюка прислонена к стулу.

— Откуда палочка-то? — взяв себя в руки (от злобы не поправится), дружелюбно спросил.

— Деда, — шмыгнула носом.

Я вышел. «По хрусталю».

А в Бехтеревку ехал как раз по улице Хрустальной! Усмехнулся. Делает жизнь иногда такие «подарки»!

Тот же роскошный парк, ограда, красивые старинные корпуса. Когда-то я тут написал: «красные листья клена нанизываются на пики ограды, словно сердца». Забытый образ. Я надеялся, навсегда.

Зашел в корпус. Пахнуло родным. Хотя и не очень приятным. Отыскал Римму Михайловну. Она не изменилась. Даже тот же халат с нашитыми синими полосками на воротничке. Над столом добавились какие-то грамоты на иностранных языках. У меня, кстати, тоже добавились. Но жизнь, как ни странно, легче не сделалась.

— Здравствуйте, Римма Михайловна!

Думал уж, не увидимся.

— О, здравствуйте.

Не совсем ее, видно, порадовало мое появление. Кого это радует, если сделанная работа возвращается?

— Вы ко мне?

Я кивнул.

— Насчет жены? — вежливо поинтересовалась. Но больше интересовалась отчетами, не поднимала от стола головы.

— Нет, — пробормотал. — Насчет дочери!

Тут она подняла глаза:

— Да. Прискорбно.

Помолчали.

— Можно привести ее к вам?

Вздохнула. Зачем-то перевернула назад листы, заглянула в начало отчета, хотя это вряд ли относилось к моему вопросу.

— У нее острая форма психоза?

— Нет… еще.

— Тогда я лишь повторю то, что говорила по поводу вашей жены. Никакого лечения алкоголизма не существует. Все эти зашитые торпеды, мины — все это миф. Средство чьей-то личной наживы, не более того!

— А вот в телевизоре объявляются разные доктора…То, се.

— Мы их называем виртуальными фантомами. Это все блеф. Мы сняли у вашей жены острую форму, опасную для жизни и ее, и окружающих. Все остальное — лишь проблема характера, воли. Дальше человек все делает сам. Как, кстати, она?

— Она? Да сейчас ничего.

Кивнула.

— Да. Ее легкий характер спасает. Плохого не держит — это очень важно для выхода из кризиса.

— Да. Плохого не помнит. Особенно своего.

— Помню эту вашу шутку. Кстати, как вы?

— А! — Я махнул рукой. — А скажите, когда вот так волочится ступня, — привстал, показал, — это что значит?

— Это значит очень много. Опасный алкогольный симптом. Синдром Голицына.

— И… какой путь?

— Путь только один. Бросить пить. Да. Вам не позавидуешь. Обложили со всех сторон.

— Да нет. Я-то еще ничего!

— Ну слава богу, — проговорила она, опуская взгляд.

— Всего вам доброго.

— И вам того же.

…Но где то доброе взять?!

— Настя! Хочу тебя украсть!

— Куда, отец? — Этим она заинтересовалась.

— Главное — откуда!

На Невский она ехать отказалась. Это понятно: там люди нас знали. «Позор!» Но в Елово ее все же увез, и она не отказывалась. Самое лучшее, хоть и немногое, в ее жизни было там.

Дом творчества уже был потерян для нас. Кузя долго сидел там, забаррикадировавшись, словно в доте среди танков, которые так и перли. Однажды вышел, как он признавался, вдохнуть — и грохнулся в обморок. То ли от выхлопных газов, то ли от впечатлений, но как мне доктор сказал, от дистонии или от нервного, а также голодного истощения.

Алла примчалась, простила его — полтора года уже не общались, перетащила на дачу. Там, в сторонке, еще тишина, хотя и там, может, скоро достанут.

А пустой Дом творчества скоро снесут! И пришла гениальная, как всегда у меня, идея! Жору туда привез! Он на одной из наших гулянок сказал мне, что остался как раз без объекта. Потом среди либеральной интеллигенции ходил слух, что я продал Дом своему родственнику за пять миллионов! Пик моего богатства.

А Жора здесь оказался как в рыбе вода! Все кореша его тут — кто старый, кто уже новый!

— Что все тут строят? — Хоть через родственника узнать.

— Не буду тебе рассказывать. Только расстроишься. Вам, вкратце, ничего не светит тут!

Зато в Доме творчества жили теперь как раз водители самосвалов и бульдозеров. Значит, не сразу снесут.

И территория охранялась. Поскольку теперь на ней стояли синенькие жилые вагончики гастарбайтеров и слышалась исключительно гортанная речь.

— Ты знаешь, какое для них самое страшное наказание? — смеялся Жора. — Выходной день!

— А помнишь, как вы с Тимом тут патрулировали? — взбадривал я Настю. — Так и закрыли ту стройку, против которой были вы! Тим еще много строек закрыл! Помнишь ту, знаменитую, с радиацией? (Это, правда, уже было без Насти.) Правительство даже наградило его! — Это я направил уже смешливому Жоре.