Плясать до смерти - Валерий Попов

Эта фраза уже глухо донеслась. И я провалился.

Появилась бабка, молодая и красивая (видимо, с фотографии).

— Мы с Настенькой едем к Любы! — умильно улыбаясь, сообщает она.

Они идут по узкой улочке меж плетней. Настя худая и красивая (мечтала такой быть!).

Впереди белая мазанка с голубым отливом, с высокими алыми мальвами. На завалинке — пышная баба Люба и вся родня.

— Жэрдыночка ты моя! — Баба Люба протягивает руки.

Люба обнимает Настю, и тяжелая Настина голова тонет в пышной ее груди. Счастье и покой наконец-то!

Чувствуется река, оттуда тянет свежестью. Какие реальные бывают сны! Это не сон, — понимаю я. — Это я там…

И действительно, побывал! Еле вытащили. Глаза открываю в палате. Надо мной Жора и Кузя.

— …Надо хату твою в порядок приводить! — слышу деловой голос Жоры. — А то отберут у вас! Через полгода после тещи оформить надо было! А так хоть квитанции покажешь, что ремонтировал… Кузя вот обещал помочь.

— Можно сказать, — усмехается Кузя, — всю жизнь об этом мечтал!

После них появляется Нонна. Крутит головкой:

— Веча! Как хорошо у тебя!

— Отлично! Слушай. Как меня выпустят, примерно через неделю, начинаем в Петергофе ремонт. Так вот, поезжай туда и выброси всю рухлядь. Безжалостно! Несмотря ни на что! Хватит! Пора! Насти уже нет, и теперь можно.

— Так что же, мне жить теперь там…

…где Настя умирала? — хочет, но не может сказать.

— Да! Если вообще не хочешь этого жилища лишиться. В таком состоянии, да еще не оформленном, да еще с долгами, его заберут! Фу! — падаю на подушку. Сердце стучит. Так я снова пойду «к бабы Любы».

— С Колькой и с псами жить? — Изо всех своих слабых сил она упирается.

— Да. Представь себе! Если ты при Насте ничего не делала, сделай хоть это!

Отстрадай свой грех!

— Псов можешь выгнать, — смягчаю я приговор. — И Кольку тоже.

Кивнула, горестно побрела. Хоть сейчас, может, почувствует вину!

Через неделю мы, груженные стройматериалами, с Кузей и Жорой на его пикапе ехали в Петергоф.

Окно горит! Сердце чуть-чуть успокоилось. Но надо все же подстраховаться.

— Сейчас! — бормочу я и вылезаю. Друзья ждут.

Вхожу. Все то же! Тусклый, цвета мочи, свет. От кислого запаха псины слезятся глаза, да и эти «генераторы запахов» тут же: часто дышат, вывесив мокрые языки. Чего нет из ожидаемых «прелестей», так это Кольки.

Вся затхлость так и валяется на полу: как вываливали тогда все из шкафов в поисках «подходящего к случаю» платья, так и лежит. Нонна отрешенно сидит на стуле. И, в общем, сливается с обстановкой. Если начать выбрасывать эти кучи мусора, то первая «куча», которую надо выбросить, — она сама!

— Почему ты ничего не сделала? — ору я.

Смотрит — словно не узнает.

Ладно! Хватаю первую вещь, что попадается в руки: Настина «английская куртка», уже неоднократно «нарощенная» бабкой-рукодельницей материями самых диких цветов.

— Нет! — Нонна вцепляется намертво, ее синенькие кулачки дрожат. — Зачем ты выкидываешь эту куртку? Она же любила ее!

Отпускаю. Мои руки тоже дрожат. Выхожу на воздух.

— Отбой.