Гипсовый трубач: Дубль два - Юрий Поляков

– Ага, невус… – понимая, кивнул режиссер с тем же выражением, с каким давеча консультировал Мохнача, жаловавшегося на боль в боку.

– Я взял перцовки, – с ленцой в голосе доложил Кокотов.

– Отлично. Я – тоже.

– Ну, а вы что делали?

– Искал деньги на картину.

– А как же мистер Шмакс?

– Мистер Шмакс? Жуткий грязнуля!

– В каком смысле?

– В таком, что он дает мне только два миллиона. Лет пять назад хватило бы одного. А теперь два – мало. Знаете, сколько берут за съемочный день наши звезды?

– Не знаю.

– И не знайте!

Писатель посмотрел в окно, они как раз проползали мимо того места, где прежде высились Рабочий и Колхозница – нержавеющая титаническая пара, слившаяся в оптимистическом порыве.

– Интересно, когда их отреставрируют? – вслух полюбопытствовал автор «Преданных объятий».

– А вы всерьез думаете, их убрали, чтобы отреставрировать? – удивился режиссер.

– Разве нет?

– Конечно нет. Рабочий и Колхозница в стране, занимающей третье место в мире по количеству миллиардеров, это… неформат.

– А что же тогда формат?

– Банкир и Проститутка. Думаю, их здесь и поставят.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. А Рабочего и Колхозницу продадут музею Троцкого, в Мексику.

– Почему Троцкого?

– А потому, что извив стального шарфа Кохозницы удивительным образом напоминает профиль Льва Давидовича.

– Шутите?

– Какие шутки, если Сталин за этот извив кучу народу пересажал! Неужели не знаете?

– Н-нет…

– Бедная русская литература!

Сзади послышалось противное кряканье, и черный правительственный «мерседес» с мигалкой в сопровождении джипа, напоминающего броневик, бампером проложил себе дорогу сквозь пробку.

– Если когда-нибудь случится новая революция, а она обязательно случится, – задумчиво проговорил Жарынин, – начнется она с того, что однажды возмущенные водилы выволокут вот такого руководящего гуся из машины и прибьют монтировками. Не булыжник, заметьте, а монтировка – оружие офисного пролетариата! Ну, вы что-нибудь придумали?

– Даже… не знаю…

– Отлично! Рассказывайте!

– Сюжет еще сыроват…

– Я сырости не боюсь. Давайте!

– Ну, хорошо, – повиновался Кокотов. – Допустим, у человека… Назовем его Прохор…

– Прохором называть нельзя.

– Почему?

– По определению.

– А как? Иван?

– Пусть будет Иван.

– Итак, у Ивана умирает жена, молодая еще, красивая женщина.

– Отлично!

– Он безутешен.

– Бывает.

– В спальне висит большой фотографический портрет покойной.

– Портрет? – с тревогой переспросил режиссер.

– Да, портрет. А что вас смущает? – заволновался писатель.

– Нет, ничего, продолжайте!

– И вот Ивану начинает казаться, будто лицо на портрете живет: улыбается… грустит… надеется…

– А когда Ваня приводит в дом бабу, покойница скраивает такую рожу, что новая подружка падает в обморок. Так?

– Нет, не так.

– А как?

– Лицо на портрете отворачивается, – дрожащим голосом произнес автор дилогии «Отдаться и умереть», собираясь еще добавить про завиток, но, к счастью, вовремя передумал.

– Отворачивается? Вы знаете, что сказал бы по этому поводу Сен-Жон Перс?

– Нет, не знаю…

– А я знаю, но воздержусь, иначе мы поссоримся, и наш ненадежный творческий союз окончательно распадется, как СССР.

Некоторое время ехали молча, в тяжком взаимном неудовольствии. Когда миновали мост и оказались у кокотовского дома, Андрей Львович снова испытал сильное желание выскочить из машины, навсегда вычеркнув из своей жизни этого грубого, нахального, невесть что про себя вообразившего режиссеришку. Только мысль о предстоящей встрече с Натальей Павловной и оставленном ноутбуке удержала его от решительного шага.

– Ну ладно, не дуйтесь! – примирительно сказал Жарынин.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите? – сухо отозвался Кокотов.

– Я хочу снять фильм о расчисленном хаосе бытия.

– Кем расчисленном?

– Коллега, вы, может быть, еще и неверующий?

– А вы?

– Я сочувствующий.

– Кому?

– И тем, кто верит, и тем, кто не верит.

– А кому вы сочувствуете больше?

– Всем одинаково.

– Почему?

– Ну как вам сказать… Бог ведь или есть, или Его нет. Так?

– Так.

– Значит, получается: пятьдесят на пятьдесят.

– Да, действительно! – подивился писатель этой простой логике. – А что вы подразумеваете под расчисленным хаосом бытия?

– Даже не знаю, как объяснить. Я вам лучше расскажу одну историю…