Мари в вышине - Аньес Ледиг

– И часто ты говоришь александрийским стихом?

– Со своими коровами – постоянно. И скажи Сюзи, что в ее интересах по-прежнему дарить мне рисунки, иначе я не позволю ей поить моих телят из соски.

– У тебя есть скотч?

Ни один из нас так и не смог выбросить на помойку рисунок Сюзи. Мы извели целый рулон скотча, но каждый восстановил свой рисунок.

Потом я помог ему накидать коровам соломы, не прерывая разговора. О нашем детстве, наших мучениях. О том, как его просто-напросто отвергли, потому что он был гомосексуалистом. Мне это напомнило Ахилла и ту нежность, которую я к нему испытывал. Антуан рассказывал об отце, тупом и средневековом, который говорил об алжирцах как о собачьем отродье, о неграх как о скопище дикарей, а уж о педерастах… Тем более что им оказался его собственный сын. Верх оскорбления, ошибка природы, паршивая овца, которую надо удалить из стада, как Ахилла тогда в школьном дворе. Все-таки жизнь странная штука, она заставляет тебя заново переживать что-то тридцать лет спустя.

Он спросил, что я помню о своих родителях. И я осознал, что встреча с Сюзи пробудила во мне воспоминания о себе самом в ее возрасте. Болезненные. Тумаки, оплеухи, наказания. Какого рода? Выставляли на улицу в одних трусах, когда я плакал. Мне было плевать, я шел к Мадлен. Ставили на колени на кромку лестничной ступеньки, заставив сложить руки на голове. А если я плакал, то получал добавку. Ремнем – классика. Только отец бил тем концом, где металлическая пряжка. Закуток в моей комнате: стенной шкаф, где я спал сидя. Удар кулаком и прижигание сигаретой – но это только во время каникул, чтобы учительница не заметила. Представляете, какая извращенность?

У Антуана это вызвало тошноту. Он был счастлив, что обошелся только несколькими порками, которые разогрели ему задницу. Спросил, а как же социальные службы, та же учительница.

Конечно, она что-то замечала. Далеко не сразу после моего поступления в школу. Отец был грубой скотиной, но достаточно хитер, чтобы не оставлять видимых следов. Она заметила синяк на моей щеке в тот день, когда его оплеуха сбила меня с ног и я ударился об угол. Мать постаралась замазать синяк. Не тут-то было!

Учительница отвела меня в сторонку, чтобы побеседовать. Она была ласковой и поняла, что я не мог себе позволить ничего говорить. Пообещала, что поможет мне. Но она не могла оставлять меня в школе на целые сутки. Вечером я должен был возвращаться домой. Пока мое дело дойдет до Департамента социальных служб, пока его рассмотрят, пока будет проведено расследование, я три раза успею умереть. Если бы не тот удар ножом, может, они в конце концов и подыскали бы мне другую семью. Но тот случай здорово ускорил процесс.

Я рассказал, почему боюсь пауков. А он объяснил, почему «жирная деревенщина» – это оскорбление, которого он не выносит.

– Потому что это презрительное прозвище. А еще я не жирный.

– Как Обеликс?!

– Да пошел ты, – смеясь кинул он мне, возвращаясь на кухню.

Потом я заскочил на ферму, чтобы хлебнуть волшебного зелья и пересчитать родинки.