Облучение - Татьяна Чекасина

Едем на третий этаж три минуты, но это – перемещение во времени. Дверь под коричневой кожей, перетянутой крест накрест ремнями (портупея на груди гигантского вояки). Медная табличка сверкает золотом денщицкого труда. Мраморная площадка устлана зелёно-красным ковром, напоминающим фуражку пограничника, заставу среди песков и скал, живых маму и папу. Здесь – полоса демаркации, через неё перевожу своего спутника.

Хватит описывать лужи у дома, лифт, дверь, ковёр, надо звонить, чтоб открыли! Мы входим. На бесстрастном лице вдовы майора Турсинa лишнее выражение на миг: «О, вы с мужчиной». Тут же вымуштрованное: «Как хорошо, что вы с гостем».

Смотрю ей в глаза чуть дольше.

– Тим Кузьмич в штабе, – сообщает в ответ.

В моей комнате есть ванная за перегородкой, – личное удобство, подмеченное гостем. Вдова вкатывает горячее молоко и булочки, но мужчине надо поесть и выпить, и вкатывается целый гастроном. Взгляд вдовы спрашивает: «Неужели вы будете тоже что-нибудь из этого есть и пить?» Когда едим (я тоже), с ногами плохо: синюшно-фиолетовые, пробую растирать, движения замечены. Садясь на ковёр у дивана, он берёт мою ступню. Она словно подобранная на дворе в мороз птичка, умещается в длину в его руке, это нас смешит. Греет обе ноги попеременно, растирая руками. Его глаза делаются упавшими (от цвета моих ног?):

– Что с вами, товарищ капитан?

– Дверь закрыть? – (Не из-за ног, ура!)

Делаем вид, что слушаем магнитофон, «Битлз». Я смотрю ему в глаза, ничего не желая совершать самостоятельно. Я ему доверяю, доверяюсь, отдаю и свои ноги, и свои руки, которыми он распоряжается по своему усмотрению.

– Ты – хороший руководитель, – хвалю сдавленно.

– …с таким подчинённым, – откликается он, будто сквозь сон.

Передо мной не врач, но я его не стесняюсь (врачей до сих пор). Повторяю за ним движения, разделяя его интерес. В этом – спокойствие, естественность. Для меня, ставшей зеркалом, важно не исказить реальности, в которой главное – он, действующий. Не умею быть чьей-то, боюсь в дуэте исполнить не свою партию. Иду по карнизу: неточное движение погубит нас обоих, выведя из сна, как лунатиков, не достигших слухового окна. Он побаивается, что я сорвусь, и осторожен: мы ведём диалог обрывочных фраз, слов, движений. Я не имею я, но в этом высшее проявление моего я. Сейчас, когда нет отдельно моей жизни, отданной другому, пусть играет мной (на мне, как на инструменте). Я тоже учусь играть на нём, у меня получается всё лучше.

– …Together! [4] – возвещает магнитофон.

Новое облучение состоялось (сверкание было). Раскалённый жар его тела, шёлкового от рыжих волос. О, радостное земное облучение, распечатавшее мою жизнь, превращённую в консервы для космического употребления.

– Никогда бы не подумал, с виду такая весёлая девица…

Такая весёлая девица проводила его в четыре утра в переднюю спящим, а, скорее, в ужасе затаившимся домом. Такая весёлая девица сама впервые отворила дверь в такое время суток на лестничную площадку, отразившую гостя безжалостно во всех зеркалах: его кеды прошли по нейтральной полосе, которую уже переступил. О, милый преступник, ломающий застарелые льды!

Я подошла к окну ванной комнаты: он шёл двором, огромная тень впереди. Вышел за ворота… Я счастлива. Разве можно быть ещё счастливей?