Две коровы и фургон дури - Питер Бенсон

– Куда это ты собрался?

– Мне нужно в туалет.

– Сейчас принесу утку.

– Не хочу я никакой утки. Я сам дойду.

Она подняла висевшую в ногах кровати табличку с историей моей болезни, почитала и сказала:

– Ну ладно. Ты знаешь, куда идти?

– Нет.

– Выйдешь из палаты и направо.

– Спасибо.

Пройтись по коридору было приятно. Еще приятнее было облегчиться в туалете. А после того как я сполоснул лицо и руки холодной водой, я вообще почувствовал себя почти здоровым. Возвращаться в палату не хотелось. Не мог я лежать. Я прошелся до конца коридора и выглянул в окно. В небе рождался рассвет: розовые, желтые, оранжевые полосы разбивали темную синеву неба, из кустов, с вершин деревьев, из-под стрех окрестных крыш вовсю заливались птицы. Я вспомнил о своих коровах. Они сейчас, наверное, идут с поля на утреннюю дойку. Я подумал обо всех людях, что лежали сейчас в кроватях… спали… видели сны… Я подумал о Сэм, о ее милом личике, о каштановых волосах, завязанных в хвостики, о ее разбитой голове. И пошел ее искать.

Я шел по коридору, пока не наткнулся на схему расположения больничных палат. Реанимация располагалась на два этажа ниже. Изо всех сил держась за перила, я спустился вниз по лестнице и быстро нашел это отделение.

Когда я толкнул тяжелую белую дверь, сестра, что сидела за столом у входа, подняла голову:

– Я могу вам помочь?

– Да. Сэм… моя девушка… Она здесь.

Сестра встала:

– А вы кто?

– Я Эллиот. Мы с ней вместе ехали на мотоцикле.

– Понимаю. Но посторонним здесь нельзя находиться, Эллиот, к сожалению, пустить вас сюда я не могу. Ваша подруга спит.

– Но я…

– Никаких «но», Эллиот. Таковы правила.

– Понимаете, мне надо просто… – У меня закружилась голова, и я схватился за край стола. – Просто посмотреть… посмотреть, как она… Ну пожалуйста!

Сестра взяла меня за руку и сказала:

– Вообще-то это против правил. Но знаете… знаешь… мне кажется, одну минуту ты можешь там побыть. Только минуту, не больше, понял? – Она подвела меня к стеклянной перегородке. – Она там, – и махнула рукой.

Сэм лежала на высокой кровати. Голова у нее была перебинтована, а из носа торчали трубки. В обе руки были вставлены катетеры, которые вели к капельницам. Над телом Сэм была установлена металлическая рама, не позволявшая простыне прикасаться к ее телу. Несколько расставленных вокруг аппаратов непрерывно гудели, пикали и мигали экранами. Сестра в белой марлевой повязке подошла к ней, пощупала пульс, отметила что-то на своем графике и ушла.

Я прошептал:

– Господи, не могу поверить…

– Через сутки можно будет сказать…

– Что? Что сказать?

– Выживет ли она.

Кровь моя в одно мгновение превратилась в лед.

– А ты кто, ее ближайший родственник?

Я потряс головой, отгоняя слезы.

– Нет.

– А ты знаешь, как их найти?

– Я знаю, где она живет. Ее друзья наверняка знают адрес ее родителей.

– Ладно, я тебя оставлю на минутку, не забудь записать мне их адрес.

Я кивнул, сестра ушла, а я прижался лицом к прохладному стеклу и не отрываясь глядел на спящую Сэм. Что происходит сейчас в ее голове? Работает ли ее мозг? Видит ли она сны, или ее сознание пусто, как чистый лист бумаги, безоблачно, как небо в июне, и безжизненно, как пустыня, где ничего никогда не происходит? Неужели оно останется таким до конца ее жизни? Руки Сэм, неподвижно лежащие поверх белой простыни, выглядели белыми, полупрозрачными, совсем неживыми. Я смотрел на нее, и вся ерунда и кровь прошедшей недели обрушивались внутрь меня, как стены взорванных домов. Я ощущал их тяжесть, свою потерянность и запах дыма, и больше всего мне хотелось разбить стеклянную перегородку, броситься на пол и истечь кровью рядом с ее умирающим телом. Не надо умирать, Сэм, нельзя, я не смогу жить без тебя! Но я ничего не мог поделать: бессмысленный круговорот моей жизни продолжался, бесконечный, невыносимый, пустой.