Simple Storys - Инго Шульце

– Когда он заметил, что я мысленно взвешиваю все за и против, то предложил пятьсот. Страха я не испытывала.

– Но в последний раз…

– Это не имеет ничего общего со страхом. – Женнина рука потянулась за джин-тоником.

– Об этом вы не хотите говорить?

– Я уже говорила. Но вы мне не верите.

– Вы только сказали, что он повел себя как садист. Женни отхлебнула глоток из своего стакана.

– Как извращенец, а не как садист.

– Простите?

– Ну – как извращенец.

– Что же он… Что между вами произошло?

– Как брикет содовой шипучки, – Женни кивнула в сторону таблетки. – Единственное, чего я хотела, когда все закончилось, так это заглянуть ему в лицо в тот момент, когда он придет вас навестить, или когда мы с ним случайно встретимся в отделении, или когда я открою дверь вашей палаты, а он будет сидеть у вас на кровати, и я спрошу, принести ли вам на ужин колбасу или сыр. Я хотела увидеть его лицо.

– Вы хотели его шантажировать?

– Я заранее представляла себе, что тогда будет твориться в его голове.

– И что же?

– Паника.

– Вы хотели…

– Чтоб он ударился в панику, да.

Женщина понимающе кивнула, потом качнула головой:

– Карболовая мышка как… нуда.

– Я не такая. И вы это прекрасно знаете.

– Вы берете деньги…

– Так получилось случайно. Так хотел он. Почему вы мне не верите?

– Вы пять раз были вместе, по вашим же словам. Следовательно, вы брали у него деньги пять раз.

– Нет, – сказала Женни. – В последний раз – нет.

– Но, так или иначе, вы брали деньги.

– Это еще ничего не доказывает. Вы не в праве меня оскорблять.

Таблетка теперь плавала на поверхности. Отдельные крупинки откалывались от нее, и их прибивало к стенкам стакана. Брызги воды, разлетаясь, попадали на конверт.

– Что ж, теперь он освободился от вас. Он умер на рыбалке. Когда его нашли, было слишком поздно.

– Я знаю, – сказала Женни. – Наше отделение проинформировали. Он мне много всего рассказывал, и о рыбалке тоже. Он ведь постоянно что-нибудь рассказывал. Рассказывать он умел.

– Он был школьным учителем.

– Он хотел объяснить мне все про Восточную Германию.

– Потому что ожесточился против нее.

– Я знаю, из-за глаза, из-за того, что ему так и не смогли как следует вставить стеклянный глаз.

– Чтоо?

– Ну конечно. Он ненавидел ГДР, потому что там так и не сумели сделать приличный глаз, по крайней мере – для него.

– Вы говорите, из-за глаза?

– И еще из-за своего прозвища.

– Это случилось вскоре после войны. Они нашли боеприпасы… Но из-за этого он не…

– Я знаю его истории, все, и о вечерней школе, и о кружке рисования, и о его учебе, и о том, как его вышвырнули…

– Без причины, без всякой причины!

– Ну да, и как ему пришлось работать на добыче бурого угля, под надзором полиции, и почему теперь его не захотели взять в качестве учителя, по крайней мере в ближайшее время, и как обидели вашу дочь, и как Конни тем не менее первой поняла, к чему здесь все идет, и эти истории про жестянки, и весь прочий вздор.

– Что еще за жестянки? – Женщина подняла стакан с уже растворившейся таблеткой.

– Он их так называл, когда рассказывал о жестяночном алтаре… Когда Дитер здесь ночевал, в квартире вашего племянника, на Лизелотте-Херман-штрассе, где в гостиной есть жестяночный алтарь… Мой брат был точно таким. Каждую такую жестянку считал величайшей ценностью. И отдал бы за нее что угодно, даже деньги.

– Вы имеете в виду пустые банки из-под пива?

– Ну да, а что же еще. Разве вы с ним никогда об этом не говорили? Ради них он перерывал мусорные баки в Михендорфе. Потому он и не может с ними расстаться. Каждая такая жестянка имела свою историю. Теперь, конечно, они стали обычным металлоломом. Теперь их можно запросто достать в любом киоске. Он это сам признал. Но по-настоящему эта перемена, видимо, еще не просочилось в его мозги.

– В мозги моего мужа?

– Наверное, и в его тоже.

– И о таких вещах вы с ним разговаривали?

– Целыми ночами. Один раз он сказал: «Взгляни, разве это не удивительно?» За окном светало. В ту ночь мы вообще не спали. Он взял мои руки в свои и очень бережно стал их целовать – то тут поцелует, то там, пока не добрался до самых кончиков пальцев. Внезапно мне неудержимо захотелось зевнуть. Я чувствовала, как мой рот раскрывается все шире и шире, но ничего не могла с собой поделать. А он смотрел мне в рот. Все время. Я даже не сумела вырвать руку и прикрыться ею, так крепко он ее держал. Я извинилась, но он сказал: «Зевай себе на здоровье», – и продолжал целовать мои руки. Ему вообще все во мне нравилось.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Чтобы вы мне поверили. И поняли, что я не могла мириться с подобными вещами. Я, наверное, сразу должна была заподозрить неладное, увидев, что он только болтает и болтает, а до всего прочего дело не доходит. Такое не может кончиться добром.

– У него просто иногда сгорали предохранители, – сказала жена.

Женни засмеялась. И взяла свой стакан, но тут же снова поставила его на место.

– Я только хотела сказать… Почему вы смеетесь?

– Как это вы выразились…

– Что?

Женни тряхнула головой.

– Если он вам так много всего рассказывал – то чего еще вы хотели?

– Вы не понимаете, – Женни дотронулась до ее руки. – В вагоне метро напротив нас как-то села турчанка – молодая, лет двадцати, с пятью или шестью продуктовыми сумками. У нее были гигантские кисти рук, как лопаты. И из этого Дитер сделал вывод о ее тяжелой рабской судьбе, а потом долго не мог успокоиться. Это очень типичный для него случай.

– Вы ездили с ним в метро?

– Да, а что тут такого?

На внутренней поверхности пустого теперь стакана от растаявшей таблетки остался узкий след в виде белого ободка.

– Взгляните! – сказала женщина. – Вон туда! Она сейчас упадет.

Женни взяла сигарету с края пепельницы и загасила ее.

– Здесь еще болит? – Женни показала большим пальцем на грудь своей собеседницы.

– К десяти мне надо быть в больнице, на облучении. Я должна идти.

– Конечно, – сказала Женни и кивнула. – Прощаться нам с вами не обязательно. – Она как-то странно наклонилась: вниз и вбок. – Я всегда натираю себе ноги. – Пытаясь на ощупь найти под столом свои туфли, ненароком коснулась головой плеча второй женщины. Но та, даже когда щека Женни прижалась к ее бедру, сохранила прямую осанку и не шелохнулась.