Майский сон о счастье - Эдуард Русаков

Я страстно желала его увидеть. Ждала, когда позовет (ведь может же найти на него такой каприз?), ждала случайной встречи, любого повода.

Если б он умер – мне стало бы легче. Но я знала: он живет, дышит, курит, пьет вино, смеется, актерствует, шутит, а может быть, с кем-нибудь спит… это уж точно! – не будет же он обходиться без женщины («обаяшка!..» – о, господи, как это мерзко и невыносимо…).

И при этих мыслях я глухо стонала, и ладони мои взмокали от пота.

По ночам терзала бессоница, и я шептала-умоляла-молилась, кусая подушку: позови, позвони, снизойди, смилуйся, сжалься.

Однажды ночью, уже под утро, когда я заснула, измученная бесконечной пыткой, мне приснилось, что я стою возле его дома, и вижу – он вбегает в подъезд. Я бегу за ним, кричу: «Валера! Валера!..» – а он взлетает по лестнице, и сверху доносится его безжалостный смех. Я бегу, задыхаюсь – второй этаж, пятый… я знаю: в доме шесть этажей… седьмой! десятый!.. как же так?! – всё бегу и бегу и бегу, не могу догнать, а сердце бьется и разбухает в груди, и я задыхаюсь, не могу кричать, – пятнадцатый этаж, двадцатый… – и я все бегу, а сверху доносится недосягаемый жестокий смех.

– Валера! – кричу, спотыкаясь и падая на ступеньки, и просыпаюсь в слезах и поту, и вижу – испуганные лица девчонок-подружек, склонившихся над моей кроватью.

– Ты чего? – спрашивают они.

– Нет, ничего, – пытаюсь я улыбнуться, и не могу отдышаться от кошмарного бега. – Приснилось что-то страшное…

– А мы думали – бредишь… хотели уж «скорую» вызывать.

Девочки стали за мной присматривать – боялись, как бы я чего с собой не сделала. Пытались развлечь – уводили в кино, в клуб, на танцы, рассказывали всевозможные сплетни.

А в тот день, помню – затащили меня в «красный уголок», смотреть телевизор. Ладно, сижу, смотрю.

Это было как раз тогда, когда наши космонавты с американцами впервые вместе летали… ну, стыковку делали. «Союз» – «Аполлон». В общаге у нас все только об этом и говорили. Все, кроме меня.

Сижу, значит, смотрю, слушаю – диктор комментирует полет, хвалит космонавтов за четкость работы и так далее, расписывает разнообразное космическое меню:

– …а для третьего дня полета командир корабля «Союз» Леонов отобрал себе на первый завтрак – бекон рубленый, хлеб бородинский, цукаты и кофе с молоком; второй завтрак – творог с клюквенным пюре, коврижка медовая и кофе с молоком; обед – суп харчо, индейка, хлеб столовый, чернослив с орехами и черносмородиновый сок… на ужин – пюре мясное, сыр «Лель»…

У меня закружилась голова, холодный пот выступил на лбу.

– Что с тобой? – спросила подружка.

– Не знаю… я пойду… – и я попыталась встать.

– Да ты что?! Ведь интересно же – как они там, в космосе, питаются!.. Сиди.

– …а сейчас вы видите командира корабля «Аполлон» Стаффорда, который во время совместного полета обедает на борту корабля «Союз», – продолжал диктор. – Стаффорд ест борщ, индейку в желе, сыр «Янтарь», яблочно-клюквенную приправу, хлеб столовый, конфеты «пралине» и яблочный сок. Во время второго посещения он будет угощен супом харчо, судаком по-польски…

Я почувствовала, что меня тошнит. Вскочила, выбежала из комнаты.

– Люсь, ты чего? Куда ты? – закричали мне вслед девчонки.

– Ничего… Меня тошнит!

– Эй, подруга! Да ты, может, просто подзалетела?

– Отстаньте! Дуры!

Поняла, что дальше так не выдержу.

В тот же вечер пошла к его дому, стала ждать.

Вижу – Валера идет с какой-то девицей. Молодая, похожа на Вику. Зашли в подъезд. «Что делать? Что делать?..»

Подняла голову – засветилось окно в его комнате.

«Что делать?»

Свет в окне погас.

«Не хочу! Не хочу!»

Вбежала в подъезд, поднялась на третий этаж, постучалась в его дверь.

Нет ответа.

Постучала еще.

Голос Валеры из-за двери: «Кто там?»

– Это я, Люся.

– Зачем пришла?

– Открой.

– Зачем пришла, говорю?

– Открой, пожалуйста. Ну, пожалуйста, открой.

– Нет.

– Ты не один?

– Не твое дело.

– Я знаю, ты не один!

– Один я, один. Уходи. Уже поздно.

– Открой! Открой! Ты не один!

– Ну, знаешь… надоело! – И он отошел от двери, а голос его еще слышался издалека: – Вот же пиявка…

Я стала молотить кулаком в дверь. Он не подходил.

Я выбежала на улицу, посмотрела на его окна – одно окно светилось. Потом свет снова погас.

Посмотрела на часы – двенадцать.

Я опять поднялась, постучала. Он не подошел. Я встала на колени, прижалась ухом к замочной скважине, прислушалась. Мне показалось, что я слышу тихий смех.

Они надо мной смеются! Смеются!

Он там не один! Он с этой девкой, с этой сукой!.. они там лежат в постели, смеются надо мной… смеются…

– Открой! – завопила я, и стала бить в дверь ногами. – Открой! Не дам тебе спать спокойно! Открой!

Он не подходил к двери.

А может, он все-таки один? Просто не хочет подходить – и все? Может, никакой девки там нет? Как же!.. там она, там… Иначе бы он подошел к двери… хотя бы для того, чтобы прогнать меня… а так – боится, что я ворвусь и увижу ее… эту гадину!.. он боится скандала…

А я – ничего не боюсь! Пусть соседи вызывают милицию – мне плевать! Не уйду, пока этот гад не откроет!

И я продолжала ломиться в его дверь.

Кто-то из соседей наконец выглянул и сказал сердито:

– А нельзя ли потише? Спать мешаете!

Я ничего не ответила и продолжала колотить своим ободранным кулаком в эту проклятую дверь.

Я долго, бесконечно долго стучала… мне кажется – временами я засыпала и продолжала стучать во сне, потом опять просыпалась, и снова стучала, стучала, стучала.

Деревянная желтая дверь его квартиры покрылась кровавыми пятнами, брызгами – я разбила руки об эту дверь… но боли не чувствовала.

– Открой, открой, – плакала я без слез, – открой, мерзавец, подлец… открой!..

Ноги мои ослабли, и я опустилась на пол. Так и сидела на холодном полу, возле его двери, машинально продолжая стучать… и снова я засыпала, засыпала мертвым сном, и видела во сне – ярко и отчетливо – вот он лежит в постели, полуголый, с другой женщиной (а должен – только со мной!), вот он склоняется над ней, целует ее в губы (а должен – только меня!), вот он нависает над этой женщиной, и она закрывает глаза, бледнеет, обхватывает его шею голыми руками, резко притягивает, прижимает его к себе… вот я вижу, вижу его лицо, приоткрытый рот, слышу шумное его дыхание, вот я вижу его плечи, его живот… о, господи! – как он возбужден… и я вижу, вижу, как он грубо и торопливо погружается в чужое женское тело, и еще, и еще, и еще, и еще… все быстрее… и нет моих сил! я не могу больше! не могу терпеть! – и я снова стучу окровавленными кулаками в проклятую дверь, я стучу, стучу, стучу, и скулю по-собачьи, и всхлипываю, и тихо повторяю, потому что кричать уже не могу, а шепотом повторяю одно лишь слово: