Нежность волков - Стеф Пенни

Но, рыдая, я ощущаю чувственное наслаждение: слезы гладят меня, утешая, словно теплые пальцы.

Когда я снова открываю глаза, Паркер готовит чай. Он не требует объяснений.

— Пожалуйста, простите меня. Сын любил его музыку.

Он протягивает мне оловянную кружку. Я делаю глоток и удивляюсь. Он положил мне больше сахара, панацеи от всех болезней. Если бы мы могли так же легко подсластить все наши горести…

— Он часто играл для нас, когда мы работали вместе. Боссы разрешали ему брать с собой скрипку на перевозки, хотя понимали, что это лишний вес.

— Вы работали с ним? На Компанию?

Я вспоминаю фотографию Жаме с группой перевозчиков и задаюсь вопросом, был ли на ней Паркер. Уверена, что не пропустила бы такое лицо, но я его не помню.

— Давным-давно.

— Вы не похожи на… человека из Компании. — Я торопливо улыбаюсь, на случай если мои слова покажутся оскорбительными.

— Мой дед был англичанином. Его тоже звали Уильям Паркер. Он приехал из места под названием Херефорд.

Теперь он курит трубку. Одну из мужниных, поскольку его собственную конфисковали.

— Херефорд? В Англии?

— Вы там были?

— Нет. Слышала, что там очень красивый собор.

Он кивает, как будто наличие собора — это что-то само собой разумеющееся.

— Вы знали деда?

— Нет. Как большинство других, он не остался. Он женился на моей бабке, которая была из племени кри, но потом вернулся в Англию. У них родился ребенок, и он стал моим отцом. Всю свою жизнь мой отец работал на Компанию.

— А ваша мать?

— Хм… — На мгновение его лицо оживляется. — Он женился на женщине племени могавков из французской миссии.

— Ах вот как, — говорю я, как будто это что-то объясняет.

Хотя действительно, ирокезы известны высоким ростом и большой силой. И якобы (я, разумеется, этого не говорю) своей привлекательной внешностью.

— Вы ирокез, — добавляю. — Вот почему вы такой высокий.

— Могавк, а не ирокез, — поправляет он, но мягко, без недовольства.

— Я думала, это одно и то же.

— Вам известно, что значит «ирокезы»?

Я качаю головой.

— Это значит «гремучие змеи». Это имя им дали их враги.

— Простите. Я не знала.

Его губы кривятся, в чем я начинаю распознавать улыбку.

— Она вроде бы как стала католичкой и получила хорошее образование в миссии, но прежде всего оставалась могавком.

В его голосе слышны теплота и юмор. Всегда приятно узнать, что подозреваемый в убийстве любит свою мать.

Я почти допила чай, холодный как лед, разумеется. Я хочу спросить о смерти Жаме, но боюсь, что этим разрушу возникшее между нами хрупкое согласие. Вместо этого я показываю на его щеку:

— Как ваше лицо?

Он трогает рану двумя пальцами.

— Уже не так болит.

— Хорошо. Опухоль спала. — Я думаю о Маккинли. Он не из тех, кто уступает без борьбы. — Мне кажется, кто-то отправится за нами.

— Даже если попытаются, с таким снегом они собьются со следа, — фыркает Паркер, — и это их задержит.

— Но вы-то сможете отыскать след?

Я все больше беспокоюсь по этому поводу. Когда повалил снег — обманчиво легкий, славный снег, сухой и рассыпчатый, — я убедила себя, что Фрэнсис найдет убежище в какой-нибудь деревне. Я верю в это, потому что должна верить.

— Да.

Я напоминаю себе, что он охотник и выслеживает в снегу ловких и легких зверьков. Но похоже, его уверенность основана на чем-то большем. Еще раз у меня возникает ощущение, что он уже знает, куда ведут следы.

Некоторое время мы сидим молча, и я завидую ритуальному ритму курящего трубку, с которой мужчина кажется глубокомысленным и занятым делом, даже когда он ничего не делает и ни о чем не думает. И все же я ощущаю умиротворение, какого давно не чувствовала. Мы на пути к нашей цели. Я делаю что-то, чтобы помочь Фрэнсису.

Я делаю что-то, чтобы доказать, как сильно его люблю, и это важно, потому что, боюсь, он об этом забыл.