Куда боятся ступить ангелы - Эдвард Форстер

- Поправляется Генриетта? - спросил он. Мисс Эббот уже верну­лась.

- Скоро она станет прежней Генриеттой, - последовал ответ.

После острой вспышки болезни и раскаяния Генриетта быстро возвращалась в свое нормальное состояние. На какое-то время она, по ее выражению, была «абсолютно выведена из равновесия», но очень скоро ей стало казаться, что, кроме смерти бедного малютки, все в полном порядке. Уже она говорила о «несчастном случае», воз­мущалась тем, что «когда хочешь сделать лучше, то непременно ни­чего не удается». Мисс Эббот устроила ее поудобнее и ласково поце­ловала. Но ушла от нее с ощущением, что Генриетта, как и ее мать, считает дело законченным.

- Мне ясно видится дальнейшая жизнь Генриетты и, частично, моя собственная, но как будете жить вы?

- Состон и работа, - ответила мисс Эббот.

- Нет.

- Почему? - спросила она, улыбаясь.

- Вы для этого слишком много повидали. Вы видели столько же, сколько я, а сделали несравненно больше.

- Какое это имеет значение? Конечно же, я поеду в Состон. Вы за­бываете о моем отце. И даже если бы не было его, меня держат сот­ни других связей: мой приход, я его бессовестно забросила, вечерние классы, Сент-Джеймс...

- Какая чушь! - взорвался он, чувствуя потребность высказаться наконец. - Вы слишком хороши для этого, вы в тысячу раз лучше ме­ня. Вы не должны жить в этой дыре. Ваше место среди людей, кото­рые способны понять вас. Я забочусь и о себе: я хочу видеть вас как можно чаще, снова и снова.

- Разумеется, мы будем встречаться в каждый ваш приезд в Со­стон. Надеюсь, вы будете наезжать часто.

- Этого недостаточно. Кому они нужны - отвратительные встре­чи, когда вокруг куча родственников? Нет, мисс Эббот, этого мало.

- Мы можем переписываться.

- Вы будете мне писать? - воскликнул он в порыве радости. Ино­гда мечты казались ему такими реальными...

- Непременно.

- Все равно, и писем недостаточно... Да вы и не можете вернуть­ся к прежней жизни, как бы ни хотели. Слишком многое пережито.

- Я знаю, - печально ответила она.

- Не только боль и горе, но и чудесные события. Башня на солн­це, помните? И все, что вы мне тогда говорили. Даже театр. И следу­ющий день - в церкви. И наши свидания с Джино.

- Все чудесное кончилось, - возразила она. - Ничего не вернешь.

- Не верю. Во всяком случае, для меня не кончилось. Самое чу­десное, быть может, впереди.

- Чудесное кончилось, - повторила она и с такой тоской посмот­рела на него, что он не посмел ей возразить. Поезд вползал на по­следний подъем, приближаясь к колокольне Айроло и входу в тун­нель.

- Мисс Эббот, - пробормотал он торопливо, словно их откровен­ный разговор должен был вот-вот оборваться, - что с вами? Мне ка­залось, я вас понимаю, на самом же деле - нет. Те два первых восхитительных дня в Монтериано я понимал вас так же ясно, как вы по­нимаете меня и по сей день. Я догадывался, почему вы приехали, по­чему перешли на другую сторону, я и после наблюдал ваше необыкновенное мужество и сострадание. А сейчас вы то откровенны со мной, как раньше, то отгораживаетесь от меня. Ведь я обязан вам слишком многим - жизнью и не знаю еще чем. Мне тяжела ваша не­откровенность. Вы не можете опять замкнуться, снова стать загадоч­ной. Я приведу ваши собственные слова: «Не будьте так загадочны, сейчас не время». И еще: «Я и моя жизнь там, где я живу». В Состоне вы жить не должны.

Он наконец расшевелил ее. Она быстро прошептала как бы сама себе: «Большое искушение...» Эти два слова повергли его в бурную радость. Какое искушение она имеет в виду? Неужели все-таки сбу­дется самое прекрасное на свете? Быть может, Юг, который вызвал сначала долгое отчуждение между ними, вовлек в трагические собы­тия, под конец свел их вместе? Этому способствовал смех тогда в те­атре, серебряные звезды на лиловом небе, фиалки прошлой весной; способствовало горе и даже нежность, испытанная по отношению к другим.

- Большое искушение, - повторила она, - не быть загадочной. Мне несколько раз хотелось рассказать вам, но я не посмела. Нико­му другому я не могла бы открыться, и уж во всяком случае не жен­щине. Я думаю, вы - единственный, кто может понять и не возму­титься.

- Вы чувствуете себя одинокой? - прошептал он. - Это вы имее­те в виду?

- Да.

Поезд словно подтряхнул его ближе к ней. Филип решил, что не­пременно обнимет ее, сколько бы пассажиров на них ни глядело.

- Я страшно одинока, иначе я не заговорила бы. Вы, наверное, и сами догадываетесь - о чем.

Лица у обоих вспыхнули, словно их смутила одна и та же мысль.

- Может быть, и догадываюсь. - Он сделал к ней еще шаг. - Мо­жет быть, начать следовало мне. Но если вы скажете все прямо, то не пожалеете. Я буду благодарен вам всю мою жизнь.

Она сказала прямо:

- Я люблю его.

И тут же не выдержала. Тело ее затряслось от плача, и она проры­дала, так что уже не оставалось сомнений: «Джино! Джино! Джино!»

Он услышал свой голос:

- Ну как же! Я его тоже люблю! Когда удается забыть, что он со мной вытворял в тот вечер. Хотя каждый раз, как мы пожимаем друг другу руки...

Должно быть, один из них отступил на шаг, на два, ибо следую­щие свои слова она проговорила, стоя уже несколько поодаль.

- Вы меня растревожили. - Усилием она подавила нечто, подо­зрительно похожее на истерику. - Я-то думала, что уже справилась с этим. Вы не так меня поняли. Я влюблена в Джино - не отмахивай­тесь, - влюблена в самом прямом и грубом смысле слова. Вы знаете, что я хочу сказать. Так что смейтесь надо мной.

- Смеяться над любовью?

- Да. Разберите ее по косточкам. Скажите, что я сумасшедшая, или хуже - что он плебей. Повторите все, что говорили, когда в него влюбилась Лилия. Именно такой помощи я жду от вас. Я осмелива­юсь сказать вам все это потому, что хорошо отношусь к вам, и пото­му, что вы - человек без страстей, вы смотрите на жизнь как на спек­такль. Вы не участвуете в ней, а лишь находите ее смешной или пре­красной. Поэтому я и доверяюсь вам в надежде, что вы излечите ме­ня. Мистер Герритон, ну разве это не смешно? - Она было засмея­лась, но испугалась и заставила себя остановиться. - Он - не джентльмен, не христианин, в нем нет ни одного хорошего качества. Он не делал мне комплиментов и не проявлял особой почтительнос­ти. Но он красив, и этого оказалось достаточно. «Сын итальянского зубного врача, мальчик со смазливым личиком». - И она опять по­вторила, словно произнося заклинание против страсти: - Ах, мистер Герритон, разве это не смешно! - Потом, к его облегчению, распла­калась. - Я люблю его и не стыжусь. Я люблю его, но еду в Состон, и, если мне не удастся хоть изредка поговорить о нем с вами, я умру.