Лавка нищих. Русские каприччо - Борис Евсеев

Сколько же нам осталось – перед тем как окончательно замерзнуть, окоченеть?»

Сколько осталось и долго ли придется леденеть – глаз не показал. Зато показано было нечто совершенно несусветное.

Глаз стал министерством!

Не заместителем министра, не министром даже, а целым Министерством Внутренних Дел!

Но и это было не все. Потому как глаз возымел наглость стать еще вдруг и ФСБ, а потом – что совсем уж ни в какие ворота – МИДом и Федеральной налоговой службой!

«Оно, конечно, верно: кому как не глазу внутренние и внешние дела, а еще – налоги с благонадежностью высматривать!»

Но тут не вышло. Чем-то в зрачок укололи, чем-то белок прижгли – с одним МВД глаз остался.

Но зато здесь уж разгулялся: сам и министр, сам и постовой милиционер, сам и участковый, сам и оперативник. Что кому видеть хочется – то глаз ему сейчас и покажет. А чего кому не хочется – то глаз ловко скроет.

Ну, конечно, и люди, и людишки, остались такими действиями глаза-министерства – недовольны.

А глаз знай себе краснотой наливается, даже что-то такое внутреннее для большей красноты и свирепости хлещет. Ну а наутро, конечно, осветляется, снова прозрачным становится. И таким вот макаром – то есть на голубом глазу – движется стремительно вверх: докладать, рапортовать, рапортовать, докладать...

После такого удивительного безобразия Костикову душу замутило напрочь. Получалась какая-то ерунда. Получалось – или глаз придурок, или врачи с учеными чего-то не додумали.

«Нет! Не должен глаз отдельно от человека существовать. Не может и не должен ничего лишнего показывать. Пусть даже это сцены будущего. Он ведь, гад, эти сцены обдумать не может, представить правдиво – не в состоянии!»

Словно прознав про Костиковы мысли, глаз вдруг показал картину изумительную.

Будто прогуливается он, Костик Сыров, в прохладном и светлом лесу, а навстречу новая знакомая – Эва-Эра. Бежит, спотыкается, несет в руках какую-то роскошную одежду, какие-то мужские драгоценные украшения, хочет к Костику подольститься, хочет ему опять понравиться. Но не тут-то было: хватает Костик Эру за горло, сжимает его – аж пальцы побелели! А из горла у Эрочки – Луна вылетает: желтенькая, влажная, в пятнышках! Но какая-то сплюснутая и на летающую тарелку сильно похожа...

К концу третьего дня Костик устал безмерно.

День клонился к вечеру. В операционный дом нужно было – в крайнем разе – завтра утром. Ждать до утра Костик не стал.

«Пусть вставляют назад. Тогда – нормалек. Никаких тебе алгебраических полей, никаких государств у кромки льдов вымерзающих никто больше показывать не будет!»

Бережно утвердив колбу с чудесным оком в новенькой сумке с крепкими ручками, Костик побежал на остановку.

Вечер еще не наступил. Было вокруг тихо и благостно. Костик поймал себя на мысли, что ищет на небе Луну. Но было еще, конечно, рано: час астрономической Луны еще не наступил.

Зато слева мелькнула давно знакомая Костику Воздвиженская церковь.

Он хотел сойти, оставить глаз на паперти до утра, а уж с утреца за ним, гадом, вернуться. Но не сошел, не оставил.

Выскочив через пять минут из автобуса, он сразу нашел поворот к тетиполину дому.

Костик шел и больше не размышлял. Надоело видеть то, что ему, будущему бухгалтеру, видеть совсем не положено. Надоело выкарабкиваться из своего размеренного двадцатитрехлетнего сна!

Впереди блеснула река. Блеск ее темноватый, загадочный, но и успокоительный, лечебный – обрадовал Костика. Он стал вспоминать хорошее, вспомнил как дивно – в полусне, в полуяви, спокойно, просчитанно – жил он до знакомства с Эвой-Эрой.

И даже стишок, рассказанный Эрой, который ни к селу, ни к городу ему припомнился, и который, подходя к мосту через Пажу, он все твердил про себя, стал восприниматься как-то по другому:

«Вот стою на камне, – как же там дальше? А, вот:

Дай-ка брошусь в море.

Что пошлет судьба мне,

Радость или горе?

Может, приголубит,

Может, не обидит, —

Ведь кузнечик скачет,

А куда – не видит».

Он стоял на мосту и повторял стишок. Жизнь его, которая двадцать с лишним лет сплеталась в тугую косичку, а потом за несколько дней вдруг потеряла прежний смысл и прежнюю форму, расплелась и расслабилась – вдруг отпрыгнула на привычное место.

«Слишком много этот вынутый... этот глаз мой увидел... Хорошо, если этим все кончится. А то его назад вставят, а он – вдруг снова за свое возьмется?

Ну его на фиг, это будущее! Хорошо кузнечику... Ведь кузнечик скачет, а куда – не видит!»

Весной и летом скачет. Осенью и зимой – спит. Жизнь идет гладенько, ровно, без толчков, без надрыва...

Костик вдруг выронил колбу с глазом в речку. Раздался всплеск.

Однако Костик вслед за колбой не кинулся, от боли и гнева не закричал. Он стоял на мосту и со сладкой улыбкой наблюдал, как его любовно-медицинское пробуждение, начавшееся несколько дней назад – булькая, уходит от него на дно.

Наступила развязка. Чудный глаз утонул. Рассказ о будущем неожиданно прервался.

От радости незнания – Костик Сыров даже подпрыгнул на месте.