Тихая Виледь - Николай Редькин

Наконец-то, к радости Бориса, Федор Степанович стал прощаться с Дарьей, ссылаясь на неотложные дела. Он вызвался подвезти гостя до Покрово.

Но тот наотрез отказался.

– Нет уж! Я пешком. Подогородцами. Эта дороженька мне куда знакомее. – Сказал он это жестко, даже зло.

– Ну что ж… – И, попрощавшись, Федор Степанович пошел к выходу. Он и вида не подал, что недоволен чем-то.

Дарья и Борис вышли на крыльцо, словно удостовериться хотели, что рыжеволосый секретарь сел в машину. Сел. Захлопнул дверку. И тотчас же послушный уазик, подминая колесами высокую траву, поехал к колхозному полю, где вдоль леса вилась серая лента дороги.

– Ну вот и слава Богу! – как показалось Борису, с облегчением сказала Дарья и перекрестилась.

А Борис схватил бадог, что стоял у крыльца (его Дарья вдевала в кольцо двери, когда закрывала дом). Поддел им облезлую доску со стершейся надписью «Заднегорская начальная школа» и в два приема оторвал эту странную вывеску над входом в бабушкин дом.

– Федор-от Степанович, поди, осердится, – только и сказала Дарья.

Борис не ответил. Швырнул вывеску в крапиву.

– Пойдем-ко, Боренька… – стала звать Дарья, – мало мы с тобой чего-то пошумели^[48]…

– Да мне бы вернуться надо. А то Манефа… Вот уж она-то осердится. Только приехал и вон куда уволокся! Она ведь и не знает, что я в Заднегорье траву топчу да с секретарем в землю кол колочу…

– Вон оно как! И я ведь, Боренька, тоже тайком от всех, – засмеялась своим старческим смехом бабушка Дарья. – И от соседки, и от врачихи! Соседка-то у меня – твоя бывшая учительница, Галина Степановна. Одна она теперь осталась, и ей тоже квартирку дали. Такая шумкая! Все-то ей надо знать. Федор Степанович уж машину пригнал и котомки мои сносил, – и она тут выползла. «Куда это ты собралась?» А чего, говорю, уж и сползать никуда нельзя. Живая еще…

– И я своим говорю: пройдусь, – почему-то радостно рассказывал сейчас Борис, – и в дом этот ваш ветеранский заглянул. Не понравился он мне. Какой-то холодный. Коридоры узкие. Темные…

– Ой, не говори! Клеток каменных настроили и нас, старух, туда запихали…

– Видел я Галину Степановну. Как пустилась она в расспросы – еле ушел! А где ты – и знать не знает! Ушла, мол, куда-то. Может, к Манефе. Ну я и… К реке спустился. Через мост… И чего-то пошел и пошел…

– Вот мы какие с тобой разбойники! Ну ладно давай, раз не сказался дак… Тогда уж всема приезжайте. Наговоримся…

Он обещал.

Простившись с Дарьей, пошел промятой в траве дорогой к кедру, что стоял, как вечный сторож, возвышаясь над всем этим разором, а от кедра – вниз, в Подогородцы, к Портомою – быстро-быстро, чуть ли не бежал под угор, словно догонял кого-то.

И, странное дело, казалось ему теперь, что всю жизнь свою он бежит с этого угора за матушкой своей, падает в грязь, поднимается и снова бежит. Трава путает ноги, а он из последних сил пытается догнать матушку, ухватиться за подол ее портяной юбки, прижаться к ее ногам; пытается – и не может. И знает теперь, что не догонит ее никогда.

А бабушка Дарья зовет его с угора, умоляет, просит. И тогда. И теперь. Он, безумный, ломится травой, березником к притихшему Портомою, а она, его мудрая бабушка, стоит на крыльце своего дома и шепчет вслед ему спасительную молитву…