На Верхней Масловке - Дина Рубина

Амстердам — великий город, другого я не скажу. Великий!!! В Амстердаме у меня жила одна женщина…

Да, слышали мы и эту историю. Это была хорошая еврейская девушка, он мечтал связать с ней судьбу, но в конце концов понял, что ей нужны только деньги. Я порвал с ней без единого слова!

— Борис, мы заедем в музей на минуту, ты должен посмотреть на здешнего Рубенса. Здесь много Рубенса и несколько великих Ван Дейков… Но главное — Мемлинг… Здесь такой Мемлинг, что ты мне скажешь спасибо!

— А мы хотим мороженое, и больше ничего, правда, ма?!

И пока Борис с Йоськой ходили смотреть Рубенса, Ван Дейка, Мемлинга и нидерландских примитивов, мы нашли уютное кафе в старом доме, где стены были обшиты дубовыми панелями, где старинные бра на стенах мягко освещали круглые столики, винтовая деревянная лестница вела на второй этаж. И было очень тепло, хотя на улице гулял ветер и собирались грозовые тучи.

Все здесь, внутри, дышало Европой. И, сидя в столь любимом мною, непритязательно буржуазном интерьере, я уже заранее тосковала по Европе, представляя, как буду все это вспоминать в Иерусалиме. Моя неизбывная тоска по Европе сопровождает меня всюду, даже в самом центре ее…

Мы встретились возле машины на автостоянке. Уже накрапывал дождь, мы с Евой замерзли.

— Ну? — раздраженно спросила я. — Поедем, наконец?

— Что ты станешь с ним делать, — бормотал мой муж, — с этим патриотом Южных Нидерландов…

— Ты видел этого Ван Дейка? — воскликнул Йоська, заводя мотор. — Это лучший Ван Дейк во всем мире! Другого я тебе не скажу.

— Короче: знай и люби свой край, — сказал Борис по-русски. Он никогда не был ценителем Мемлинга и Ван Дейка.

Мы поехали, и минут через пять в небе что-то лопнуло, грохнуло, обвалилась на крышу машины тяжесть воды, захлопотали дворники…

Несколько раз мы съезжали на обочину, чтобы переждать потоки бешеного дождя. Борис спросил:

— А когда Голландия?

— Это уже Голландия… — сказал Йоська. — Смотреть в окно: когда коровы красивей, чем женщины, значит, мы въехать в Голландию…

За окнами машины бушевала водяная мгла. Я сидела нахохлившись, будто именно он устроил такую погоду.

В Амстердам добрались часам к пяти вечера, дождь все еще трепал на ветровом стекле водяные струи. Я очень устала, хотела скорее заселиться куда-нибудь, лечь и вытянуть ноги. Йоська тоже заметно устал — от иврита. Не разговаривать он не мог, а с тех пор, как покинул Израиль, порядком растерял иврит — просто не было практики. Борис же почти забыл идиш. Во всяком случае, задумывался, переспрашивал, мучительно подыскивал слова. Слушая их беседу, Ева несколько раз принималась откровенно и радостно ржать.

Мои худшие опасения — не найти приличное жилье за небольшие деньги — подтвердились сразу, едва мы сунулись на вокзале в соответствующее агентство. Выстояв длиннющую очередь, Йоська выяснил, что мест в пансионах и недорогих гостиницах нет, есть места в каком-то общежитии на окраине города. Что вы хотите: август, туристы… Отчаянно жестикулируя и задерживая всех, влезая головой в окошко, он пылко, душевно и очень быстро говорил что-то тетке внутри на скрипучем и харкающем, вероятно, голландском языке…

Наконец отпал от окошка сияющий, с листком в руке. Он выцыганил номер в отеле, правда дорогом, но замечательном — недалеко от Утрехтштрат, где рестораны на каждом шагу и перекусить нет проблем. Это — огромная удача, нет другого слова!

— Сколько? — спросила я с каменным лицом.

— Сто двадцать — ночь, — виновато сказал он.

Я охнула. Он понурил голову. Мы поехали в гостиницу. Она и вправду находилась в замечательном месте, на одном из маленьких каналов, поблизости от поэтичных Амстелских шлюзов.

— Черт с ними, с деньгами, — сказал Борис. — Посмотри на этот дом. В нем Рембрандт бывал…

— Посмотри на этот дом! — сказал Йоська, доставая из багажника чемодан. — Его строить во времена богатства Ост-Индская компания. Видишь, эта узкая лестница, этот антикварный мебель?..

У меня началась сильная головная боль, это бывает после дождя. Левый висок окольцовывает скользкая, пульсирующая ядом, змея, которой не лежится на месте, она вытягивается, достает своим тонким жалом затылок, заползает в портал лба, шевелится и разбухает…

— Я знаю тут хозяин, он страшный меломан, — приговаривал Йоська, взбираясь с чемоданом на третий этаж, согнувшись в три погибели на узкой винтовой лестнице. — У него коллекция старый пластинка… Вы будете иметь три дня удовольствий.

Я испытывала тоскливое желание, чтобы он уехал — как можно скорее.

Комната оказалась огромной, с большими окнами в крошечный зеленый двор. Беленые неровные стены, черные балки старинного потолка, камин… Кроватей было четыре.

— Оставайся с нами, — сказал Борис. — Поедешь завтра утром.

— Оставайся, — сказала я, изнемогая при мысли, что он согласится.

— Что ты, как можно! — воскликнул он. — А папа?! Он сойдет с ума! Он думать, меня поймали нацисты!

Мы спустились вниз, к машине. Обнялись на прощанье. Сказали ему, что всегда, всегда… наш дом… когда только он захочет… Ну, и так далее… Он сел за руль, но все медлил, все медлил… Опустил стекло, и мы еще раз потрогали его через окно, погладили плечо… Стояли рядом, беспомощно улыбаясь…

Тихо, словно бы самому себе, он сказал:

— Какая трагедия, что у нас нет общего родного языка…

Включил зажигание, медленно поехал, ловя нас в зеркальце влажным потерянным взглядом, — пожилой Йоскеле, одинокий Адам, сотканный из дыма сожженных жизней своего рода…

* * *

Летом, особенно в августе, Амстердам превращается в один большой притон, место сбора беспечного сброда, — окольцованные лица, осерьгованные уши, брови, носы и губы; сальные косицы, драные джинсы, баночки с пивом. Пропахшие мочой мощеные улицы Розового квартала.

Вдоль набережных на воде каналов качаются пришвартованные ботики, лодки, катера и яхты. Вскрикивают утки.

Амстердам разворачивает над каналами цветную гармошку домов, колеблющуюся, рябую от бликов в зеленой воде… Многорядье колокольных звонов настигает, мягко толкает то в спину, то в грудь, обдувает лицо…

Все это перекликается с треньканьем велосипедных звоночков, с перезвоном трамваев — узких и высоких, как готический храм в миниатюре, и с густым нутряным гудом колокола, изготовленного великим колокольных дел мастером Клавдием Фроммом.

Рейксмузеум, как и повсюду в мире, в понедельник не работал. Наученные прошлой, несчастливой для Бориса поездкой в Амстердам, — когда именно в день нашего приезда зал «Ночного дозора» оказался закрыт на реставрацию и никакие мольбы моего мужа не помогли ему хоть на минуту проникнуть к одному из важнейших для него полотен, — в этот раз мы оставили на Амстердам целых три дня. И в первый, свободный от музеев, только шлялись по улицам, глазели по сторонам, заходили в пабы и кабачки…