Каменный ангел - Маргарет Лоренс

— У тебя все просчитано, да, Марв? Ты все еще церковный привратник? Трудись, трудись — может, повысят до члена церковного совета.

— Хватит, наслушался я тебя, — сказал Марвин. — Все, что у меня есть, я заработал честным трудом, вот так. Ты хоть знаешь, что у нас парней каждую неделю увольняют? Сколько я еще продержусь, пока придет мой черед? Не одному тебе трудно. Сейчас вон толпы безработных нанимают на дорожные работы, но спорить могу, ты даже не пытался туда попасть.

— Заткнись, — резко сказал Джон. — Что ты об этом знаешь?

— Конечно, ты у нас слишком хорош для кирки. Черт возьми, я пахал как вол на лесозаготовках, а потом на судоремонтном заводе, когда с войны пришел.

— Ну да, ну да, — зловеще произнес Джон. — Ты же у нас храбрец, герой и все такое.

— Мне было семнадцать, — отрезал Марвин. — Что ты об этом знаешь?

В тот момент мне хотелось спросить его, где он побывал и чего натерпелся. Мне хотелось сказать ему, что я буду сидеть тихо и слушать. Но из этой затеи ничего бы не вышло — слишком много лет прошло. Да и не стал бы он ничего рассказывать. Марвин представлялся мне тем самым неизвестным солдатом, чье имя никому не суждено узнать.

— Черт возьми, Марв, — потрясенный, Джон внезапно остыл и пошел на попятный. — Я не хотел тебя обидеть, честно.

От такой резкой перемены настроения Марвин смутился.

— Да ладно, — спешно произнес он. — В общем, Джон, возвращайся-ка ты на побережье, как только сможешь, и я из штанов выпрыгну, но найду тебе что-нибудь. А жилье у мистера Оутли бесплатное будет.

Джон сцепил руки.

— Нет, — сказал наконец он. — Давай не будем об этом спорить, Марв. Я не вернусь. Хватит с меня чужих домов.

Брэм даже не заметил присутствия Марвина. Он его не узнал. Но, уезжая, Марвин зашел в комнату к отцу, и я расслышала его полушепот.

— Пап, — сказал он. — Прости меня, пап.

Брэм был в сознании — насколько это вообще было для него возможно.

— Кто тут? Что ты сказал? — проворчал он. — За что простить?

Марвин не ответил. Может, он и сам не знал, за что.

Говоря обо мне с Джоном, Брэм называл меня «эта женщина», как будто говорил о наемной работнице. Лишь однажды я услышала в ночи: «Агарь!» Я зашла к нему в комнату, но это он разговаривал во сне. Он лежал, беззащитно свернувшись калачиком в большой кровати, где мы занимались любовью, и меня затошнило от воспоминаний об этом, ибо сейчас он выглядел состарившимся ребенком. Глядя на него тогда, я думала, что какая-то часть меня никогда не выносила Брэма со всеми его замашками, и все же в тот миг я всей душой хотела позвать его из темноты, в которую он ушел, и хоть раз сказать ему то же, что и Марвин, да только кого винить за то, что жизнь сложилась именно так, а не иначе, я не знала. Я легко прикоснулась к его лбу рукой и заметила, что кожа и волосы были чуть влажными, как у детей душными летними ночами. Помочь ему я не могла и вернулась в комнату Марвина, где ночевала.

Однажды утром мы нашли его мертвым. Он тихо отошел во сне, когда рядом никого не было. Я тогда считала, что в такой момент кто-то обязательно должен находиться рядом, и ругала себя, что не проснулась и не пришла. Сейчас я знаю, что все это вздор. Мертвый Брэмптон Шипли не имел ничего общего с живым. Это был труп незнакомого мне старика, вот и все.

Марвин не смог вернуться в Манаваку на похороны, но прислал нам денег. В том же письме он сообщил мне, что Дорис родила девочку, которую назвали Кристиной. Я была настолько подавлена смертью Брэма, что едва осознала эту новость. Тогда я даже не догадывалась, насколько дорога мне станет моя внучка Тина.

Дочери Брэма все-таки снизошли до нас, поплакали, как полагается, потом немного покудахтали о вещах, раньше принадлежавших Кларе, а теперь перешедших по наследству им. И уехали. Они даже не пошли на похороны, разозлившись, что он не завещал им дом. А с чего он должен был завещать его им? Что они для него сделали?

У семьи Шипли не было своего участка на кладбище. Глэдис и Джесс настаивали, что его нужно похоронить как можно ближе к первой жене, но я даже слышать об этом не хотела. Я похоронила его на участке Карри и вырезала его фамилию на могильной плите из красного мрамора, что стояла рядом с белой статуей, так что с одной стороны было написано «Карри», а с другой — «Шипли». Не знаю, почему я так поступила. Считала это своим долгом.

— Как думаешь, правильно я делаю, что пишу его имя на плите? — спросила я Джона.

— Да какая разница, — устало сказал Джон. — Он умер. Он об этом не узнает, ему все равно. Они с Карри теперь — всего лишь две стороны одной монеты. Пусть хоть здесь соединятся.

Не знаю, что Джон имел в виду. Он не стал объяснять. Не знаю также, кто из нас двоих больше любил Брэма и любил ли его кто-то из нас вообще. Да, я много ругалась с ним в прошлом, но, видит Бог, у меня были на то причины. И все же он был мне дорог. Джон же мыл его, кормил и помогал умирать — только он сам знает, какого свойства была та помощь, и только Бог знает, правильно ли он поступал и что стояло за его поступками.

Но когда к вечеру мы вернулись с похорон домой и зажгли лампы, заплакал Джон, а не я.