Сто тайных чувств - Эми Тан

Кван больше не спорит со мной, избрав для достижения своих целей более эффективный метод — нечто среднее между китайской пыткой и американской тактикой «завлечь-и-кинуть».[26]

— Либби-я, когда мы поехать в Китай смотреть моя деревня?

— Я никуда не еду, ты что, забыла?

— А, да-да. Ладно, какой месяц лучше поехать мне, как ты думаешь? Сентябрь? Нет, еще слишком жарко. Октябрь? Нет, слишком много туристы. Ноябрь? Не жарко, не холодно, наверное, самое лучшее время.

— Тебе видней.

На следующий день она говорит:

— Либби-я, Джорджи не может поехать, не может взять отпуск. Как ты думать, Вирджи и Ма поехать со мной?

— Конечно, почему бы и нет? Спроси их.

Через неделю она сообщает:

— Ай-я, Либби-я! Я уже купить три билета. Теперь у Вирджи новая работа, у Ма новый друг. Обе говорят: «Сожалею, не могу поехать». Агент в бюро путешествий тоже говорит: «Сожалею», денег не возвращает. — Она бросает на меня страдальческий взгляд: — Ай-я, Либби-я, что делать?

Я размышляю над ее словами. Конечно, я могла бы сделать вид, что попалась на ее удочку, но все еще не могу заставить себя.

— Посмотрим, может, мне удастся найти кого-нибудь, кто сумеет с тобой поехать, — отвечаю я.

Вечером мне звонит Саймон.

— Я думал о поездке в Китай. Не хотелось бы, чтоб из-за нашего разрыва ты упустила свой шанс. Возьми с собой другого журналиста — Чесника или Келли. Оба прекрасно пишут о путешествиях. Хочешь, я позвоню им?

Я ошеломлена. Он продолжает настаивать, чтобы я поехала вместе с Кван, чтобы использовала ее возвращение на родину в материале для придания ему более личного оттенка. Я прокручиваю в голове его слова. Может, мы снова станем друзьями — такими, какими были, когда познакомились? И пока мы разговариваем по телефону, я пытаюсь вспомнить, что же все-таки изначально привлекло нас друг в друге — то, как наши идеи постепенно обретали логическую завершенность, или безудержное веселье и горячность, сопровождавшие их обсуждение? Я осознаю, как много мы потеряли за эти годы, перестав удивляться тому, что оказались вместе в одно и то же время, в одном и том же месте в этом огромном мире.

— Саймон, — говорю я по окончании двухчасовой беседы с ним, — я все оценила, правда… Думаю, будет неплохо, если мы в один прекрасный день станем друзьями.

— Я никогда не переставал быть твоим другом, — отвечает он.

И в тот момент я отбрасываю прочь все сомнения.

— Тогда почему бы тебе не поехать с нами в Китай?

На борту самолета я повсюду ищу дурные предзнаменования. Это потому, что Кван сказала в аэропорту: «Ты, я, Саймон — ехать в Китай! Это наша судьба наконец соединиться воедино!»

А мне сразу вспоминается «судьба Амелии Ирхарт». Судьба — от латинского «фатум», неизбежность. Особенно радует тот факт, что китайская авиакомпания, которую Кван выбрала из-за больших скидок, претерпела три авиакатастрофы за последние полгода, причем две произошли во время посадки в Гуйлине, куда мы направляемся после четырехчасового пребывания в Гонконге. Мое доверие к этой авиакомпании, и так значительно пошатнувшееся, терпит еще один удар, когда мы садимся в самолет: китайские бортпроводники щеголяют в шотландских беретах и килтах. Их странные наряды вызывают у меня подозрения относительно их способностей адекватно реагировать на террористов, потерянные части двигателя и непредусмотренные посадки посреди океана.

Протискиваясь по узкому проходу, я замечаю, что в салоне нет ни единого белого пассажира, кроме нас с Саймоном. Может, это что-нибудь означает?

Кван, как и большая часть китайцев на борту, сжимает в руках огромные пакеты с подарками — в дополнение к набитому доверху чемодану, который уже сдан в багаж. У меня перед глазами мелькает завтрашний телерепортаж — «…пластиковые пищевые контейнеры, термос, упаковки висконсинского женьшеня — вот то, что было найдено среди обломков после чудовищной авиакатастрофы, унесшей жизнь Горацио Тьюксбери Третьего из Атертона, который летел первым классом, а также четырехсот китайцев, мечтавших возвратиться с триумфом на родину своих предков».