Комплекс Ди - Дай Сы-цзе

– Это тайные даосские трактаты о семяизвержении, – ответил он.

– Вы хотите сказать, о мастурбации?

– Нет, именно о семяизвержении или, вернее, о неизвержении. Они много веков изучали способы заставить сперму циркулировать в теле во время полового акта, чтобы она проникла в мозг и превратилась в сверхъестественную энергию.

Мо еле удержался, чтобы не вытащить свою тетрадь и не записать сведения об этих книгах. «Какая жалость, – подумал он, – что я не могу взять их с собой в тюрьму! Я бы написал к ним многотомные комментарии!»

Вторая комната освещалась точно так же, но была поменьше. Вместо стеллажей с книгами здесь в могильном сумраке хранились металлические коробки с кинофильмами. Десятки, сотни, тысячи бобин, целые пирамиды и штабеля. Мертвенный свет придавал этому кинематографическому кладбищу совсем зловещий вид. Некоторые штабеля обрушились, ленты вывалились из коробок и раскинулись петлями и кругами, как мертвые змеи, или связались в толстые узлы, местами пленка ссохлась, местами покрылась зеленой плесенью.

В третьей комнате находился кабинет самого Журавля, председателя и единственного сотрудника Комитета. Он надел очки, открыл большую тетрадь в черной ледериновой обложке, наклонился над томами Фрейда, вытянул шею и принялся изучать их один за другим, выписывая сомнительные выходные данные. Мо же обнаружил в этой комнате нечто, заставившее его содрогнуться еще больше, чем в двух предыдущих: тут был склад доносов. «Моя личная коллекция», – гордо заявил Журавль.

Прочтенные письма были тщательно, как музейные экспонаты, рассортированы, снабжены наклеечками и разложены по семи роскошным шкафам черного дерева, с искусной резьбой и стеклянными створками. Каждый имел свою специфику.

В первом лежали доносы детей на родителей и наоборот, во втором – супружеские, в третьем – соседские, в четвертом – доносы на коллег, в пятом и шестом – анонимные. Внутри каждого шкафа письма распределялись, в зависимости от тематики, по папкам всех цветов радуги. Красный цвет означал политику, желтый – хищения, голубой – внебрачные связи, фиолетовый – гомосексуализм, синий – изнасилования, оранжевый – азартные игры, зеленый – воровство и грабеж.

Седьмой шкаф был отведен для «саморазоблачений», доносов на самих себя. В дверце торчал ключ, и Мо, спросив разрешения, открыл этот шкаф. Письма относились к временам культурной революции и были по большей части весьма пространными. Некоторые насчитывали по сотне страниц и были похожи на автобиографические романы, в которых автор безжалостно обнажал самые темные стороны своей жизни, порочные мысли, тайные страсти, потаенные желания.

В углу громоздились папки с красными этикетками, наполненные еще не прочитанными и не разобранными письмами. Очевидно, увлечение требовало от Журавля массы времени и сил.

– Кажется, я мог бы пополнить вашу коллекцию еще одним письмом, – сказал Мо.

– На кого ты хочешь донести?

– На судью Ди.

Журавль не сдержал смеха. Оторвавшись от своего занятия, он сказал:

– С позволения сказать, теперь я понимаю, почему судья Ди просил тебя притащить с собой Фрейда.

– Почему же?

– Он разыскивает преступника, вроде бы психоаналитика, организатора убийств в моргах. Наверное, он надеялся найти в книгах Фрейда ключ к этому делу.

Улыбка застыла на губах Мо. Дикая боль снова парализовала его икроножные мышцы и отдалась в пояснице, как только он понял, что означают эти слова.

– И что же, судья Ди собирается приговорить его к расстрелу?

– По меньшей мере, с позволения сказать, к пожизненному заключению.

– Скажите, пожалуйста, где тут туалет? – спросил Мо, стараясь не выдать смятения.

– Дальше по коридору и налево.

Едва закрыв за собой дверь, Мо во всю прыть, как только позволяли схваченные судорогой ноги, бросился к лестнице – садиться в лифт он не стал, чтобы не встретиться с судьей Ди. Опрометью скатился вниз до первого этажа и выскочил вон из стеклянного дворца. Скорее бежать!

«Наверняка судья уже перекрыл аэропорт, – подумал Мо. – Единственный выход – сесть в поезд».

Забыв о хромоте, он мысленно разработал маршрут бегства: из Чэнду в Куньмин по железной дороге, из Куньмина автобусом к бирманской границе. Там найти проводника и пешком в Бирму. А дальше самолетом Рангун – Париж.

Из темноты с ревом вырвался, мгновенно разросся, заслонил собой все окно и исчез паровоз. Потом замелькали в какой-то пьяной тряске огромные тени. Товарные вагоны. Последнее, что мелькнуло перед глазами Мо во время этой секундной встречи двух составов, были вооруженные охранники, сидящие в хвостовом вагоне под зеленым абажуром – единственный слабенький огонек в мрачном видении.

Поезд въехал в туннель, и на оконном стекле постепенно, как фотография в проявителе, проступило отражение головы старика. Были отчетливо различимы зубы, кончик языка, ощупывающий бугорки по краям черной дыры, зияющей посреди рта и уродующей лицо.

«Это я, – подумал Мо с каким-то нарциссическим надрывом, и на глаза его навернулись слезы. – Такой, каким буду лет через двадцать. Мо – старый дед, возможно зэк, раб в руднике, который вкалывает по приговору судьи Ди. Но пока все хорошо. Бегство – мое спасение».

Вдруг в стекле появилось еще одно отражение – молоденькой девушки лет восемнадцати, которую он, кажется, знал или где-то видел. Она стояла в коридоре у двери его купе – наверное, тоже узнала его. Мо, не раздумывая, сорвал очки, закрыл лицо капюшоном, опустил голову и притворно захрапел. В таком положении, не смея даже мельком взглянуть в сторону коридора, он оставался до тех пор, пока поезд не выехал из туннеля. Когда он снова поднял голову, девушки уже не было. Мо снова задышал полной грудью и даже позволил себе прислушаться к оживленной беседе соседей.

Лоло! Они говорили про нацменьшинство лоло, или, на мандаринском языке, и. Эта народность живет в тех самых горах, которые тянулись за окном. Мо мало знал об этих людях, слышал только, что они носят грубые холщовые балахоны вроде плащей; мужчины ходят в них днем, а на ночь в них же заворачиваются и ложатся у огня, который разводят прямо в жилище, посреди земляного пола. Как говорят, плащ лоло – его дом. Рабочий, сидевший рядом с Мо и, видимо, часто ездивший этим путем, рассказывал с легкой улыбкой о том, что с ним случилось месяц тому назад среди бела дня между станциями Эмэй и Эбин. На вагон, в котором он ехал, напали грабители – обычное в этих краях дело. Десятка полтора лоло в черных балахонах, с длинными ножами ворвались в вагон. Трое бандитов перекрыли одну дверь, еще двое или трое – другую, остальные в полном молчании орудовали внутри. Пассажиры тоже молчали. Даже дети не заплакали. Лоло разделились на две группы, как контролеры. Одни двинулись с одного конца вагона, другие – с другого. Когда приставят нож к горлу, каждый станет послушной овечкой. Карманы курток, штанов, рубашек, сумки, портфели, крестьянские торбы, чемоданы – твердые, как железо, пальцы бандитов мигом обыскивали все. Надавать щелбанов по лицу, по очкам, по груди, по интимным частям – они это обожают. А это очень больно. Большие или плотно набитые чемоданы они опрокидывали на пол. Добыча обычно бывает немалой – ведь в этой стране не пользуются чеками, деньги, иногда сбережения всей жизни или всей семьи, перевозят наличными. Вся операция заняла минут десять. И знаете, как эти лоло убрались? Просто-напросто выпрыгнули из поезда. Даже не стали ждать, пока он поедет в гору и замедлит ход. Плевать им – соскочили на полном ходу. С ума сойти!