Школьные дни Иисуса - Джозеф Максвелл Кутзее

– Расскажешь нам, Давид? – спрашивает Консуэло.

Мальчик решительно качает головой.

– Тогда на том и порешим, – говорит Консуэло. – Спасибо, Инес, спасибо, Симон, за ваш совет касательно сеньора Арройо и его Академии. Если решите нанять учителя сыну, я уверена, мы сможем помочь с оплатой.

Они собираются уходить, и Консуэло отводит его в сторону.

– Необходимо приструнить мальчика, Симон, – говорит она вполголоса. – Ради его же блага. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю. Поверьте, в нем есть и другая сторона. Он не всегда такой самонадеянный. И у него славное сердце.

– Какое облегчение, – говорит Консуэло. – Теперь вам пора.

Пробиться в Академию – или бывшую Академию – оказывается делом небыстрым. Он звонит в колокольчик, ждет, звонит еще раз, и еще, и еще, затем принимается стучать – сперва костяшками пальцев, но потом и каблуком ботинка. Наконец он слышит какую-то возню внутри. Ключ поворачивается в замке, дверь открывает Алеша, вид у него растрепанный, будто его только что разбудили, хотя уже давно миновал полдень.

– Добрый день, Алеша, помните меня? Отец Давида. Как вы? Маэстро дома?

– Сеньор Арройо – в музыке. Если хотите его видеть, придется подождать. Вероятно, долго.

Студия, где преподавала Ана Магдалена, пуста. Кедровый пол, который когда-то полировали юные стопы в бальных туфлях, утратил блеск.

– Я подожду, – говорит он. – Мое время не имеет значения. – Он идет за Алешей в трапезную и усаживается за один из длинных столов.

– Чаю? – спрашивает Алеша.

– Не отказался б.

До него долетают тихие фортепианные переливы. Музыка затихает, возобновляется, вновь затихает.

– Говорят, сеньор Арройо хотел бы открыть Академию заново, – говорит он, – и что вы, возможно, тоже будете немного преподавать.

– Я буду преподавать блок-флейту и вести младший танцевальный класс. Таков план. Если мы откроемся заново.

– То есть танцевальные классы все же останутся. Я так понял, что Академия сделается в чистом виде музыкальной. Академией исключительно музыки.

– За музыкой всегда есть танец. Если слушать внимательно, если отдаваться музыке, душа внутри нас начинает танцевать. Это один из краеугольных камней философии сеньора Арройо.

– И вы этой философии верите?

– Да, верю.

– Давид, к сожалению, не вернется. Он хочет, очень хочет, но его мать категорически против. Сам я не знаю, что и думать. С одной стороны, к философии Академии, которую вы разделяете, относиться серьезно я могу лишь с трудом. Надеюсь, вы на меня за это не обижаетесь. В особенности ко всякому астрологическому. С другой стороны, Давид привязался к Арройо, особенно к памяти Аны Магдалены. Глубоко привязался. Он за нее цепляется. Не отпускает.

Алеша улыбается.

– Да, я заметил. Поначалу он ее испытывал. Видели бы вы это – как он испытывает людей, утверждает в них свою волю. Он попытался ей приказывать, но она это терпеть не стала – ни на миг. «Пока ты под моей опекой – будешь делать, как я говорю, – сказала она ему. – И нечего так на меня смотреть. Твои взгляды надо мной силы не имеют». С тех пор он больше никогда эти свои фокусы ей не устраивал. Он ее уважал. Он ей подчинялся. Со мной другое дело. Он знает, что я мягкий. Ну и ладно.

– А одноклассники его? Они тоже по ней скучают?

– Все юные любили Ану Магдалену, – говорит Алеша. – Она с ними была строга, требовательна, но они ей были привержены. После ее ухода я изо всех сил старался их беречь, но вокруг слишком много всего болтают, и родители, конечно, приехали и забрали их. Поэтому наверняка сказать, насколько сильно их задело, я не могу. Это была трагедия. Вряд ли можно ждать, что дети способны пережить такую трагедию незатронутыми.

– Вряд ли, да. Дело еще и в Дмитрии. Их все это, наверное, потрясло. Дмитрий был у них большим любимцем.

Алеша собирается ответить, но тут дверь в трапезную распахивается, и вбегают возбужденные Хоакин и его брат, а через миг за ними появляется незнакомка – седовласая женщина, опирающаяся на клюку.

– Тетя Мерседес говорит, что нам можно печенье, – говорит Хоакин. – Можно?

– Конечно, – говорит Алеша. Неловко представляет их друг другу: – Сеньора Мерседес, это сеньор Симон, отец одного из мальчиков из Академии. Сеньор Симон, это сеньора Мерседес, из Новиллы, навещает нас.

Сеньора Мерседес, тетя Мерседес, протягивает ему костлявую руку. В ее тонких орлиных чертах и землистом цвете лица он не усматривает никакого сходства с Аной Магдаленой.

– Мы не будем вам мешать, – говорит она голосом столь низким, что едва ли не каркает. – Мальчики лишь заглянули перекусить.

– Вы нам совсем не мешаете, – отвечает он, Симон. Это неправда. Он хотел бы еще послушать Алешу. Этот молодой человек производит на него немалое впечатление, в хорошем смысле слова, – своей серьезностью. – Я тут прохлаждаюсь, жду встречи с сеньором Арройо. Алеша, вы, может, скажете ему, что я его жду?

Сеньора Мерседес со вздохом опускается на стул.

– Ваш сын не с вами? – спрашивает она.

– Он дома со своей матерью.

– Его зовут Давид, – говорит Хоакин. – Он лучший в классе. – Они с братом уселись на дальнем конце стола, перед ними – банка печенья.

– Я пришел обсудить с сеньором Арройо будущее моего сына, – объясняет он Мерседес. – Его будущее и будущее Академии, после недавней трагедии. Позвольте сказать, насколько сильно нас всех потрясла смерть вашей сестры. Она была исключительным педагогом и исключительным человеком.

– Ана Магдалена не сестрой мне была, – говорит Мерседес, – моя сестра, мать Хоакина и Дамиана, умерла десять лет назад. Ана Магдалена… была… второй женой Хуана Себастьяна. Арройо – сложная семья. К счастью, я в этой сложности не участвую.

Разумеется! Дважды женат! Какая глупая ошибка с его стороны!

– Приношу извинения, – говорит он. – Сказал, не подумав.

– Но, конечно, я знала ее, Ану Магдалену, – невозмутимо продолжает сеньора Мерседес. – Она недолгое время даже была моей ученицей. Так она познакомилась с Хуаном Себастьяном. Так она вошла в нашу семью.

Его глупая ошибка, похоже, открыла врата старым неприязням.

– Вы учили танцу? – говорит он.

– Я учила танцу. И учу до сих пор, хотя вы бы такого не подумали, глядя на меня. – Она постукивает по полу клюкой.

– Признаюсь, по мне, танец – своего рода иностранный язык, – говорит он. – Давид уже устал мне объяснять.

– Тогда зачем, скажите на милость, отправлять его в Академию Танца?

– Давид сам себе хозяин. Мы с его матерью не имеем над ним власти. У него приятный голос, но петь он отказывается. Он одаренный танцор, но для меня не танцует. Нет – и всё. Говорит, я не пойму.