Проклятие семьи Пальмизано - Рафел Надал

Торопливые шаги замерли наверху лестницы, и все встревоженно смолкли. После новостей, которые принес Рузвельт, никто не решался никуда отлучаться, боясь пропустить приход союзников. Они просидели в пещере уже неделю, и лишь убеждение, что британцы движутся к Матере и нужно быть готовыми вступить в борьбу, поддерживало в них силы и придавало бодрости.

– Витантонио? – приглушенно позвал незнакомый голос.

Все вскочили с лежанок и схватились за пистолеты. Взяв лестницу на прицел, они вглядывались в темноту, пытаясь понять, кто идет. Один только Витантонио сразу бросился ко входу. Он сразу узнал голос, который все эти годы добровольного заключения жаждал услышать больше всего на свете.

– Джованна!

Они не виделись четыре года и сейчас кинулись навстречу друг другу и взволнованно обнялись. Они гладили друг друга по лицу, по голове и по спине, покрывали поцелуями лоб и щеки. Снова и снова повторяли, словно заклинание: «Витантонио!», «Джованна!» И снова расцеловывались. Внезапно Витантонио сообразил, что совсем забыл о матери. Почувствовав угрызения совести, он отстранился и спросил:

– А тетя? Почему она не пришла в воскресенье?

Джованна рассмеялась:

– Она уехала медсестрой в Бари. Доктор Риччарди вернулся из ссылки с острова Липари и убедил ее поехать с ним, чтобы помогать в военном госпитале. Она живет в квартире в районе Борго-Антико, недалеко от собора. Перед отъездом она просила передать тебе следующее: «Скажи этому болвану, своему брату, что я тоже ушла на войну».

Вот это да! Витантонио не мог не признать, что мать – храбрая женщина. Он снова обнял Джованну, поднял и закружил, потом поставил на землю, обхватил за талию и расцеловал. Джованна плакала, и он тоже не мог сдержать слез. Вдруг Витантонио вспомнил, что они не одни, и предложил:

– Пойдем на улицу, к реке.

– Ты с ума сошел! – одновременно подскочили Англичанин и Учитель. – Уже неделю немцы патрулируют все подходы к городу.

Джованна только сейчас заметила их и от неожиданности испугалась:

– Кто это?

– Друзья по заточению, – успокоил ее Витантонио. Затем он обратился к товарищам: – Сейчас мы никого не встретим. Патрули не любят спускаться к реке, они боятся крестьян и крутых обрывов.

– Не смейся. Тебе нельзя рисковать. Не сегодня!

– Вечером я вернусь.

– Не отпускай его! – взмолился Учитель, обращаясь к Англичанину.

– A ddo tres usol’ nà’n tres u nidch, – вмешался татонн.

По голосу Джованна узнала дедушку ‘Ндзиньялета и подбежала обнять его. Она всегда любила сурового старика, денно и нощно готового поносить немцев и фашистов.

– Что он говорит? – заволновался Англичанин, впадавший в отчаяние, когда Витантонио и дедушка переходили на местный диалект.

– «Куда заглядывает солнце, туда не заглядывает врач!» – перевел Рузвельт. – Что означает следующее: этому молодому человеку, влюбленному в свою сестрицу, не помешает немного развеяться.

– Дурак! – шутливо огрызнулся Витантонио, подталкивая Джованну к лестнице.

– Не понимаю, как она еще с тобой разговаривает! – подхватил Учитель. – Такая красавица и такой страшила и грубиян, как ты, не могли родиться у одной матери.

– Это его сестра? – спросил Англичанин, окончательно сбитый с толку. До сих пор, наблюдая взаимные проявления чувств парочки, он был уверен, что перед ним влюбленные. – Страна дегенератов! – воскликнул он, негодуя.

Джованна и Витантонио с любопытством переглянулись и, смеясь, стали подниматься наверх. Молодые люди только сейчас поняли, что увиделись впервые с тех пор, как оба узнали, что они не брат и сестра.

– Bell i brìtt s’spòs’ntítt, – подытожил дедушка откуда-то из глубины пещеры, пока те выходили.

Рузвельт поспешил перевести:

– Он говорит, что в итоге все женятся – и красавцы, и уроды.