Я – Сания - Сания Испергенова

Я потом много размышляла об этом. Почему взрослые в той ситуации не встали на мою защиту? И пришла к выводу, что не было у нас там ни хороших, ни плохих воспитателей: все оказались двуличными и поддерживали самую жестокую систему дедовщины. Взрослым не было дела до того, как мы общаемся между собой. Их не интересовало, кем мы вырастем после их «методов». Главное, чтобы здесь и сейчас дети ходили шелковые, не смели даже пикнуть. Чтобы от воспитателей не требовалось никаких усилий. Они не были нам родителями, не болели за нас душой.

– Почему ты их не воспитываешь, как надо?

– Они по-другому не понимают!

– С этими можно только силой!

Я стояла, слушала это все, и слезы сами покатились из глаз – настолько это было обидно. Я всеми силами удерживала девочек от нехороших проступков, старалась, как могла, и главное, у меня получалось! Я справилась: не дала никому разбежаться, не позволила воровать, напиваться, драться. Пресекала всякую дедовщину на корню – в моей группе никто ни с кем физическими методами отношения не выяснял. Даже «спортивных» наказаний не применяла – из разряда «беги двести кругов» или «сто раз приседай», как делали все «старшаки» в детском доме. Мне удалось объяснить своим подопечным, что воровать плохо. Что огрызаться на людей не стоит: всегда есть более действенные способы договориться с ними. И за это меня сейчас поливали грязью?! Унижали меня, причем на глазах моих же девочек! Конечно же, я расплакалась. Развернулась и просто ушла с линейки, которую собрали для того, чтобы устроить мне «публичную порку». Вернулась в комнату и лежала там до тех пор, пока детей не отпустили. После этого мои девочки на цыпочках пробрались ко мне. Двое сели на краешек моей кровати, как воробышки. Остальные толпились вокруг.

– Соня, не плачь, пожалуйста!

– Мы исправимся, Соня.

Они говорили наперебой, а я слышала в их голосах слезы. Они жалели меня и были на моей стороне.

– Мы будем вести себя как ты скажешь.

– Не плачь только, мы же ничего плохого не сделали.

– Верю, – я как могла улыбнулась, – вы у меня хорошие.

После этого все десять дней до отъезда из лагеря мои девочки вели себя идеально. Никто ни разу не получил даже замечания. Не ссорились между собой. И даже воровать перестали. Наверное, поняли, через что мне приходилось проходить, чтобы уберечь их от побоев и физических наказаний. Как непросто было идти против системы, которая сложилась давным-давно и не менялась десятилетиями.

– Ты только не переживай, – они то и дело подходили ко мне, – мы всем докажем, что мы хорошие!

В итоге даже воспитатели стали ко мне подходить с комплиментами нашей группе – те самые, которые орали во время линейки, что я обязана своих подопечных бить.

– Соня, что это ты с ними сделала? Они у тебя просто шелковые.

– Я ничего с ними не делала, – говорю, – а вот вы со мной сделали!

Но они не понимали меня. Пожимали плечами, дескать, подумаешь, накричали, большое дело, и дальше шли своей дорогой.