Бульварный роман и другие московские сказки - Александр Кабаков

– Я знаю, что вы потом сделали с этим чеченом, – сказала она. – Я знаю.

– А его что же, наградить надо было? – Он начал заводиться. – А если б они меня раненого взяли, наградили бы? Ты их награды видела? По телевизору показывали, как они ваших четверых наградили, головы на обочину выставили. Видела, ну?

Она не отвечала, и он увидел маленькую рубиновую слезу, выкатившуюся из рубинового глаза.

После очередного дежурства Игорь задержался – сели с другом и сослуживцем по "Трем богатырям" Колей Профосовым в клеенчатом павильоне пивка попить и перетереть возникшую проблему, для чего лучше Коли товарища не найдешь. Во-первых, Николай давно уже семейный человек, две взрослые дочки, не говоря о жене, и потому совет по личному вопросу может дать грамотный. Во-вторых, до ухода в частный сектор Профосов Н. П. служил в спецбатальоне ГИБДД и по долгу службы был информирован о жизни высокопоставленных персон типа вип, так что в принцессах понимал лучше, чем, к примеру, даже общий их знакомый Нерушимое Аркадий, хотя тот, конечно, уже три звезды милицейские получил, живет состоятельно и корешится с конкретными людьми. Наконец, в-третьих, есть кое-какие сведения или, точнее, слухи, что во время дорожно-постовой службы имел место со старшим лейтенантом Профосовым случай встречи с нечистой силой в виде не то скелетов каких-то, не то призраков, после какового случая из органов его списали, о чем он вспоминать, конечно, не любит, но с другом и тет на тет опытом, скорее всего, поделится.

Мужики сели за дальний стол уединенно, чему способствовала их черная серьезная форма, не располагающая случайных людей к навязчивому общению.

– Что, есть проблемы? – Николай Петрович тянуть резину не стал, а перешел к делу сразу, едва сняв нижней губою с усов пену после первого глотка. Не такое теперь время, чтобы вокруг ходить и около, все такие деловые стали, просто конец света. Тем более что в девять бокс по "Евроспорту" хороший, да и сам Игорь Алексеевич Капец тоже на часы, только сели, глянул.

И рассказал счастливый влюбленный свою несчастную историю от начала и до конца. Буквально в пятнадцать минут уложился, включая описание далекой страны. А Коля выслушал все внимательно и молча, подождал, пока Игорь за третьими кружками сходит, и, только третью начав, задал наконец вопрос.

– А на каком же языке она с тобой говорит? – спросил он. – На шведском, допустим, или какой там у них язык?

Игорь очень удивился, потому что ответить на этот простой вопрос сразу не смог.

– На шведском?.. – повторил он, подумал немного и засмеялся. – Да на каком, к херам, шведском, Коля, ты что? У меня в училище-то и по английскому трояк был, я ведение допроса чуть не завалил… По-русски она говорит вот точно как мы с тобой, и слова все знает, и акцента нет никакого…

– Это странно, – помолчав и допивая третью, сказал Коля. – Ну, ладно… А в койке она как? Ловкая или так лежит, без интереса?

Тут уж Игорь не выдержал.

– Ты чего, Колька, вообще охерел, в натуре, такое спрашивать? – заорал он, чуть не развалив кулаком синий пластмассовый столик, но тут же сбавил, оглянулся, поймал еще катившуюся к краю столешницы пустую кружку и продолжил тихо: – Она ж лягушка, мудило ты ментовское! Я ж ее люблю и спрашиваю у тебя совета, как у человека, а ты…

– Значит, не трахал, – снова помолчав, сделал вывод Коля и окинул взглядом пустые кружки. – Сходи по последней, а, Игорёк?

Взяли по последней, стемнело уже. Игорь начал торопиться, вдруг представив себе, что она сейчас проснулась в своем стеклянном ящике, ей одиноко и страшно, да и проголодалась, наверное, за день-то…

И тут Николай Петрович Профосов нарушил уже ставшее обременительным молчание.

– Любишь? – спросил он кратко и решительно, явно не ожидая никакого ответа. – Любишь? Женись!

Ну как вам нравится такой советчик?! Принял два литра и советует. Мы даже знаем, откуда он взял эту формулу "любишь – женись". Имелся у нас с ним общий знакомый, милейший человек, внешне на профессора был похож, а выпивал серьезно, но при этом физически оставался необыкновенно сильным, в молодости три ходки закалили. Так вот он, как увидит, что кто-нибудь на женщину или девушку смотрит, тут же хватает эту бедную даму за талию, сжимает так, что у нее ребра трещат, как хворост в огне, и говорит тихо и серьезно: "Любишь? Женись". Такая у него шутка была… Уж восьмой год скоро, как помер. Царствие ему небесное, хороший человек был, часто вспоминается.

Но ведь тут-то не шутка, какие шутки, когда решает Капец Игорь Алексеевич судьбу свою?!

Впрочем, как оказалось, и Профосов Николай Петрович не шутил. Сгребя в сторону кружки, чтобы не мешали тесному сближению голов, он быстрым и вполне трезвым шепотом изложил приятелю свои соображения о плане дальнейших оперативных действий. Не будем вдаваться в подробности, тем более что, если честно, многих подробностей мы и не расслышали. Так, уловили кое-что: поцелуй… посольство… Аркашку подключить… приглашение на государственном уровне… с Людмилой обязательно поговори, она толковая тетка… опять что-то про поцелуй… и будешь ты, Игоряха, вашим величеством, понял, нет?

Ох, боже ж ты мой! Ну почему, почему?! Почему не бывает счастливой любви, а что счастливое, так то и не любовь вовсе? Почему любовь зла? И что значат эти двусмысленные слова? То ли означают они, что плохая, мол, вещь, любовь эта, того и гляди, какого-нибудь козла полюбишь… То ли – что любовь есть порождение и принадлежность зла, сиречь диавола. Любовь Зла… Что до нас, то мы все больше склоняемся ко второму толкованию, сплошь и рядом наблюдая в окружающей действительности именно любовь Зла. Любовь Зла к Добру, губительную страсть, удовлетворяя которую любовники то и дело меняются местами и ролями, так что уже и не разберешь, где кто, чей мелькает и колотит яростно по сторонам мохнатый хвост, чьи белоснежные крылья трепещут…

Ах, беда. Плохо, господа, устроено бытие наше. Но это, может, и правильно – расставаться легче будет с юдолью неисчерпаемых наших слез, хотя и не хочется пока, не хочется.

Она задремала на полуслове, а он все лежал на боку, подперев щеку рукою, и смотрел на нее. Потом, стараясь не зашуметь, придвинулся, вытянул смешно, как ребенок, губы и чуть коснулся ими тонкой кожи – влажной, будто в ночном легком поту, но в мелких, словно от озноба, пупырышках.

И тут же откинулся и заснул как убитый.

А поздним утром, разбуженный беспощадным и всюду проникающим серым светом пасмурного неба, проснулся один.

Окно было распахнуто, и нигде ее не было, ни в одном закоулке обысканной им комнаты. И под окном не было никого и ничего, только показалось ему, что просыхают на сырой с ночи земле маленькие следы босых человеческих ног, но и следы эти скоро затянуло прахом.

Сидя на краю кровати в растянутых трикотажных трусах, из которых вываливались уже никому не нужные части его тела, он потянулся к лежавшим на стуле сигаретам, но ухватил вместо них зачем-то пульт от телевизора и, все еще не понимая зачем, ткнул в первую попавшуюся кнопку.