ВИЧ-положительная - Кэмрин Гарретт

До премьеры осталось всего две недели, и мисс Клейн окончательно съехала с катушек. На следующий день на репетиции, что бы я ни делала, она торчит у меня над душой. Пожалуй, я могла бы ее понять, если бы мы совсем не успевали, но дела у нас идут неплохо. Декорации выкрашены, слова выучены. Я считаю, это успех.

— Давайте прогоним еще раз, — предлагает мисс Клейн, щелкая пальцами. Бедные ребята на сцене, похоже, ненавидят ее не меньше, чем Эрик — меня. — Добавьте эмоций! Даже если вы поете в хоре, добавьте мимики. Не забывайте, что на вас смотрят.

Клэр обиженно поджимает губы, отчего становится похожей на рыбу. Я хихикаю. Мисс Клейн круто оборачивается, и я тут же делаю серьезное лицо. Я уже даже вздохнуть спокойно не могу без ее испепеляющих взглядов. Уверена, что у любого другого учителя получится лучше, чем у нее.

— Симона, у тебя есть замечания? — поворачиваясь ко мне, спрашивает мистер Палумбо. — Что-то ты совсем притихла.

Это потому что я стараюсь рассмотреть и впитать каждое движение, каждую деталь. Я снова начну делать заметки, когда мы в стопятисотый раз закончим прогон. А пока мне нужно видеть представление глазами зрителей, как если бы премьера была уже завтра. Взглянуть на все с другого угла.

— Не знаю. — Я складываю руки на груди. — Пока мне вот только эта реприза не нравится, «I’ll Cover You» ^[9], но я не уверена, что мне дадут вставить слово.

Едва это произнеся, я делаю круглые глаза и закусываю губу. Да, мисс Клейн никто не любит, но она все же учительница. Палумбо может подумать, что я грубая засранка или типа того. Но нет, я зря себя накручиваю.

— Ну ты даешь! — говорит он, заходясь от смеха. — Что тебе не нравится в этой репризе?

Я вздыхаю и глубже засовываю руки в карманы. Часть меня все еще стесняется говорить актерам, что делать, и после той сцены с Эриком стало только хуже. Я не умею петь, не умею играть, так что я понимаю? Вообще, наверное, достаточно просто гореть сюжетом, как я, но иногда я не уверена. Быть на сцене — это, конечно, не то же самое, что наблюдать со стороны. Но с каждой точки видишь разные вещи.

Я концентрируюсь на своей. И что я вижу? Ребята, играющие Энджела и Коллинса, хорошие певцы, поэтому их и выбрали. Но для такой эмоциональной постановки они слишком зажаты. Даже когда они поют, их эмоции не считываются. А пение — это, блин, сама эмоция. Я должна кожей чувствовать горе, тоску и печаль.

— Да я просто не чувствую их эмоции, — объясняю я. — Не знаю, в чем причина. Может, они не слышали оригинальное исполнение? Оно никого не оставит равнодушным. Если они его не прочувствовали, то как я могу им объяснить? Понимаете, о чем я?

— Ну… — Палумбо вздыхает, переступая с ноги на ногу. — Я бы попытался провести понятную аналогию. Не всем в жизни довелось столкнуться со СПИДом, но каждый так или иначе испытывал горе.

— Это правда. — Я могла бы поговорить с ними о смерти. Все понимают, что такое смерть. Человеку в принципе свойственно желание ее избежать. Но мне нужно нечто большее. — Почему всё так трудно?

— Тебе трудно только потому, что ты так переживаешь, — говорит Палумбо с улыбкой. — С постановками на Бродвее тоже будет трудно, но зато представь, как здорово.

Я об этом только мечтаю, но Палумбо говорит так, будто у меня непременно получится.

— Ну, еще не факт, что я там окажусь. — Я запускаю руку в волосы. — На Бродвей попадают немногие.

— А ты попадешь. — Он не мешкает ни секунды. — Не сомневайся в себе.

— Я и не сомневаюсь, — говорю я. — Просто… Не знаю, насколько это практично. Может, я и пойду в театральный, если меня там не будут заставлять выходить на сцену, но я не уверена, стоит ли. Я могла бы стать медсестрой или вроде того.

— Медсестрой?

Я пожимаю плечами, не решаясь посмотреть ему в лицо. Хорошие, готовые поддержать учителя меня немного пугают. Постепенно они слишком много о тебе узнают. В средних классах они могут точно сказать, о чем ты думаешь, когда витаешь в облаках. А я все же хочу держать свои мысли при себе.

— Поступить в универ на трудную творческую профессию только для того, чтобы потом оказаться по уши в долгах? Не думаю. — Я складываю руки на груди. — Отец мне сказал, что он свой студенческий кредит только к тридцати годам выплатил.

Палумбо поджимает губы:

— Тут у всех по-разному. Я думаю, нужно идти учиться чему-то, что тебе нравится, или не идти вовсе. Лучше быть бедным, но заниматься любимым делом, чем быть богатым, но в депрессии.

— А что, если я буду заниматься любимым делом и в депрессии? — говорю я. — Не хотелось бы в пятьдесят лет жить в каморке и просить у родителей денег на «Доширак».

— Этого не случится. — Он качает головой. — Что бы ты ни делала — писала, режиссировала или даже пела, — у тебя все получится.

— Вы не можете знать наверняка.

Подруги думают, что у меня все будет хорошо, и родители думают так же — то есть все близкие мне люди. С мистером Палумбо мы познакомились только в этом году, и он уже во мне уверен. А я впитываю в себя его поддержку, как жаждущий воды росток.

— Всегда есть несколько учеников со всеми необходимыми данными, — говорит он, понижая голос. — Симона, ты — одна из них. Просто верь в себя.

Наверное, он прав. Если я справилась с переходом в новую школу, ВИЧ-инфекцией и этими дурацкими записками, то справлюсь с любыми сюрпризами судьбы. Вообще, «I’ll Cover You» как раз об этом: когда больше не можешь справляться с трудностями, которые преподносит нам жизнь. Герои говорят о потерях, физических и духовных, о СПИДе, и все это — когда никто не хотел их слушать. Кстати, не думаю, что с тех пор что-то сильно изменилось.