Узник Неба - Карлос Руис Сафон

— Она сообщает, что ее дочь едет учиться в Барселону, и спрашивает, может ли девушка пожить у нас некоторое время. Ее зовут Софией.

— Впервые о ней слышу, — сказал я.

— Я тоже.

Мысль о том, что отец поселит в своей квартире незнакомую барышню, показалась мне невероятной.

— И что ты ответишь?

Отец меланхолично пожал плечами:

— Не знаю, но что-то ответить надо.

Почти целую минуту мы молчали, переглядываясь и не осмеливаясь коснуться темы, которая действительно нас занимала в отличие от визита итальянской племянницы.

— Догадываюсь, что ты провел время с Фермином, — промолвил после паузы отец.

Я кивнул:

— Мы ходили ужинать в «Кан льюис». Фермин готов был слопать даже салфетки. В ресторане я встретил профессора Альбукерке, который там тоже ужинал. Я ему сказал, что пора бы ему заглянуть к нам.

Я говорил ерунду, и звук собственного голоса отдавался в моих ушах обвиняющим эхом. Отец пристально наблюдал за мной.

— Фермин признался тебе, что с ним?

— Думаю, дело в расстроенных нервах. Из-за свадьбы и кучи хлопот, которые ему нужны как прошлогодний снег.

— Правда?

Искусный лжец знает, что самая убедительная ложь — это правда, из которой изъяты ключевые моменты.

— Ладно, он рассказывал мне истории из своего прошлого, о том, как сидел в тюрьме и все такое.

— Тогда, полагаю, он наверняка упоминал адвоката Брианса. Что Фермин тебе о нем рассказал?

Я не знал, что в точности знал или подозревал отец, и потому решил проявить осторожность.

— Фермин признался, что находился в заключении в крепости Монтжуик и ему удалось бежать с помощью человека по имени Давид Мартин, с которым ты, кажется, был знаком.

Отец долго не говорил ни слова.

— Никто не осмеливался сказать мне это в лицо, но знаю, что некоторые люди верили тогда и верят до сих пор, что твоя мать любила Мартина, — произнес он с бесконечно грустной улыбкой. Я понял, что он и сам в это верил.

Отец имел привычку утрированно улыбаться, когда хотелось завыть.

— Твоя мать была хорошей женщиной и верной женой. Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал о ней превратно из-за того, что мог тебе рассказать Фермин. Он ее не знал, а я знал.

— Фермин не делал подобных намеков, — солгал я. — Он сказал лишь, что маму и Мартина связывала дружба и она пыталась вызволить его из тюрьмы, наняв адвоката Брианса.

— Полагаю, он также упоминал еще об одном человеке, о Вальсе…

Я замялся, не решаясь подтвердить догадку отца. Он заметил замешательство в моих глазах и покачал головой.

— Твоя мать скончалась от холеры, Даниель. Не понимаю зачем, но Брианс попытался обвинить того человека, чиновника, одержимого манией величия, в преступлении, не имея для этого ни оснований, ни малейших доказательств.

Я ничего не сказал.

— Выброси крамольные мысли из головы. Я хочу, чтобы ты мне пообещал, что перестанешь об этом думать.

Я по-прежнему молчал, задаваясь вопросом, правда ли отец столь наивен, как кажется, или боль потери ослепила его и побудила искать спасение в малодушии выживших. Я вспомнил пылкую речь Фермина и сказал себе, что никто, и я в том числе, не вправе осуждать его.

— Обещай, что не наделаешь глупостей и не начнешь искать того человека, — не отступал отец.

Я обреченно кивнул. Он схватил меня за руку:

— Поклянись. Памятью матери.

Мое лицо свела болезненная судорога, и, сам того не ожидая, я стиснул зубы с такой силой, что чуть не раскрошил их. Я отвернулся, но отец не отпускал меня. Я посмотрел ему в глаза, все еще надеясь, что смогу солгать ему.

— Клянусь памятью мамы, что, пока ты жив, я ничего не стану предпринимать.

— Я не этого хотел.

— Другого обещания я не могу дать.

Отец взялся за голову и глубоко вздохнул:

— В ночь, когда твоя мать умерла наверху, у нас дома…

— Я помню превосходно.

— Тебе исполнилось пять лет.

— Четыре года и шесть месяцев.

— В ту ночь Исабелла просила меня никогда не рассказывать тебе о прошлом, о том, что случилось. Она считала, что так будет лучше.

Я впервые слышал, как отец назвал маму крестным именем.

— Я все знаю, папа.

Он снова заглянул мне в глаза.

— Прости, — пробормотал он.

Я выдержал взгляд отца, который иногда словно старел на глазах, увидев меня, когда оживала его память. Я бросился к нему и молча обнял. Он горячо прижал меня к своей груди и разрыдался. И как только он заплакал, боль и гнев, много лет таившиеся в его душе, хлынули потоком, словно кровь из раны. А ко мне вдруг пришло понимание, на грани догадки или невнятного озарения, что медленно, но необратимо мой отец умирал.