Зуб мудрости - Эфраим Севела

Мистер Крацер, конечно же, с места в карьер наябедничал Б.С. на меня, пыхтя от негодования. Б.С., угрюмо набычившись, выслушал его доклад о моем дерзком поведении и травме, которую получило гостеприимное сердце хозяина.

– Отлично! – сурово сказал Б.С. – Я ее выпорю! У вас есть ремень пожестче?

Мистер Крацер захихикал, давая понять, что он принимает эти слова как шутку.

– Не смейтесь! Я – серьезно! Ребенка надо приучить к такту! Особенно по отношению к таким… достойным всяческого уважения людям. Несите ремень!

Мне вначале показалось, что он действительно решил меня отстегать ремнем, но слова «достойным всяческого уважения людям» были полны такой ядовитой иронии, что я не беспокоилась за сохранность своей попки.

За ужином я сидела, не проронив ни слова. Обиженный мистер Крацер не удостаивал меня даже взглядом, Б.С. был занят разговором с ним, а миссис Крацер, как птица, поворачивала голову то к одному, то к другому, таким образом тоже участвуя в застольной беседе.

Перед ужином Б.С. хватил еще полстакана водки, и за столом его немножко развезло. Вместо того, чтобы замять мою дерзость, вежливо свести разговор к конкретному делу, ради которого он и приехал сюда, Б.С. сорвался. На чем? Конечно, на Израиле.

Я уже заметила, что не бывает случая, когда соберутся больше трех евреев, чтобы они не заговорили и не заспорили об Израиле. Больная мозоль.

Мистер Крацер, обиженный мною, стал изливать Б.С. свое недовольство русскими евреями, которые вместо Израиля едут в Америку, отвечая черной неблагодарностью за заботу о них американских евреев.

– Мы тратим на них деньги! Выступаем на митингах! – заки– пятился мистер Крацер. – А они? Едут сюда, чтобы стать миллио– нерами! А кто будет защищать Израиль?

– Вы, – с детской непосредственностью сказал ему Б.С., улыбаясь как можно доброжелательней.

– Я? Я уже стар.

– Ну, ваши три сына.

– Как поступать моим сыновьям, я без вашего совета решу.

– Почему же не послушать дружеского совета? – продолжал улыбаться Б.С. – Лучше бы ваши сыновья постояли с винтовкой на Голанских высотах, чем жрать наркотики и курить марихуану. По крайней мере, остались бы евреями и здоровье сберегли.

– Ну, кто бы говорил, только не вы, – парировал хозяин. – Вы же… как бы это сказать помягче… вы же дезертировали из Израиля.

– Я свое отслужил, – пожал плечами Б.С. – Теперь пусть другие послужат.

– Мы даем свои деньги. Без этих денег Израиль бы не выстоял.

– Не кривите душой! Вы не даете своих денег. То, что вы даете Израилю, потом снимаете с налога и ничего не теряете. Если б вам пришлось раскошелиться своими кровными денежками, Израиль бы давно ноги протянул.

– Значит, я – плохой еврей, а вы – хороший?

– Я хоть лицемерно не скулю на всех углах о своей любви к Израилю, отсиживаясь в Нью-Йорке. Я уехал потому, что не люблю тот Израиль, который есть. А изменить его у меня нет сил. Я не хочу строить социализм в Израиле. Достаточно я строил его в России… и построил собственную тюрьму.

Миссис Крацер вдруг всплакнула, и это погасило разгоравшуюся ссору.

– Ах, если б наши сыновья послушали доброго совета, – всхлипнула она. – Они бы не путались неизвестно с кем, а нашли бы в Израиле еврейских невест.

Разговор переключился на другую тему. На упадок нравов, на низкую мораль. Об их сыновьях больше не вспоминали, но чувствовалось, что все это говорится из-за них. Потому что у родителей болит душа за свое свихнувшееся потомство.

Когда мистер Крацер водил меня по дому, я видела на стенах портреты трех мальчиков: и в самом раннем возрасте и уже почти взрослых. Ничего примечательного. Обычные американские еврейские мальчики. Даже с ермолками на головах. А то, что они стали наркоманами, должно быть, имеет свои причины. Я бы тоже стала жрать все, что угодно, вплоть до наркотиков, родись я в такой семейке. Что, кроме денег, мог дать детям дантист Крацер? Какие идеи? Какие идеалы?

В гостиной висела цветная фотография, изображавшая сияющего от счастья мистера Крацера в шортах и спортивной кепке рядом с поднятой на веревках рыбиной размером больше, чем сам рыбак. Они сняты на яхте в море. Должно быть, у берегов Флориды. Этот сфотографированный трофей красуется рядом с дипломом дантиста и, видать, является предметом не меньшей гордости.

Во многих американских состоятельных домах я видела такие же фотографии на стенах. Хозяин в шортах и кепке с козырьком, обязательно большая рыбина, поставленная на хвост. Море. Яхта. Это, очевидно, знак, свидетельство завоеванного в жизни положения. Как звездочки на погонах военных. Даже у отца Питера Лоутона, моего школьного приятеля, который негр, но адвокат, тоже висела фотография с большой рыбой. Разница была лишь в цвете кожи рыбака.

Чем же мог заинтересовать своих сыновей мистер Крацер? Чем мог увлечь их? Перспективой сфотографироваться рядом с большой рыбой, затем повесить эту фотографию рядом с адвокатским или докторским дипломом в рамке и заняться загребанием денег?

Немудрено, что они ударились в наркотики и разврат. Что им еще оставалось делать? Идти по стопам своего папаши? Для этого они слишком начитаны. Ехать в Израиль? Туристами, пожалуй, но не больше. Как и отец.

Я слушала жалобы миссис Крацер, видела растерянное и жалкое лицо ее мужа и думала о том, как им должно быть одиноко и страшновато одним-одинешеньким с дряхлой собакой Джерри доживать среди голого леса в этом пустынном и неуютном, как могильный склеп, доме. Я вспомнила своих дедушек и бабушек и подумала о том, что они лучше прожили свои жизни. По крайней мере, чем-то увлекались и свято верили во что-то.

– Можете ответить на мой вопрос, мистер Крацер? – вежливо и учтиво обратилась я к хозяину, искренне желая отвлечь его от тягостных мыслей. – Могли бы вы, будучи до крайности голодным, везти целый эшелон с хлебом и не съесть ни крошки?

Мистер Крацер ничего не понял и затряс головой, словно стряхивал с себя какое-то наваждение, а миссис Крацер обеспокоенно положила ладонь на мой лоб и сказала:

– Время слишком позднее для ребенка. Ее надо уложить спать.

Я лежала с закрытыми глазами и, чтоб побыстрее уснуть, представляла, будто я лежу в своей комнате в Нью-Йорке, и за тонкой перегородкой платяного шкафа я слышу сонное дыхание мамы. Но вместо маминого легкого дыхания скрипучей визжащей пилой резал мой слух жуткий собачий храп из гостиной. Я никогда не думала, что собаки могут так храпеть во сне. Сильнее, чем дедушка Степан, когда он засыпал, крепко выпив. Но, пожалуй, такое жирное и старое кривоногое чудовище, как эта сука Джерри, так и должно храпеть.

Я поняла, что не усну, и, чтоб отвлечься, стала думать о Б.С. Он в комнате через одну от моей. А хозяева спят на другой стороне дома. До них, должно быть, не доносится этот мерзкий собачий храп. Они не услышат, даже если на нашей стороне мы с Б.С. будем палить друг в друга из пистолетов. Нет, конечно, не друг в друга, а дружно разрядим свои пистолеты в это храпящее месиво из жирного мяса, обтянутого пегой и лысой от старости кожей, которое растеклось колышущимся студнем на полу у камина.