Когда деревья молчат - Джесс Лури

– Никто.

Я выпрямилась и навострила уши. Невероятно, но папа говорил по телефону.

– Я не хочу обсуждать цену. – Его голос становился всё более напряжённым. – Нет.

Последовала пауза, а затем он снова заговорил, голос был резкий, как бритва:

– В подвале. Думаешь, я тупой?

Я не знала, идти мне вперёд или назад. Но прежде чем я смогла принять решение, папа с грохотом положил трубку и вышел на крыльцо, его глаза горели огнём, а руки были сжаты в кулаки.

– Как много ты успела услышать?

Я открыла рот, а потом закрыла.

– Неважно. Пошли работать дальше.

Я последовала за ним, не чувствуя ног. Мама была в курятнике, проходя мимо, я заметила у нее в руках камертон и свежую солому. Она полностью вычищала курятник – худшая работа в жизни. Курицы орали и хлопали крыльями, размахивая так, что засохший помёт и пыль от сена летели во все стороны. Ей придётся вытаскивать не только сухое, но и мокрое сено и, хуже всего, чистить под поилкой и вокруг кормушки, где курицы гадят и едят. Там пахнет темперной краской и куда грязнее. Обычно это мы с Сефи там всё чистили. Мама, должно быть, делала это из-за моей руки.

Я склонила голову.

Папа не обратил внимания на маму, когда мы прошли мимо, и не разговаривал за работой. Я чувствовала себя невидимой для него, и это было лучше всего. Я думала о спальне Линн. У неё был замок, и там она была в безопасности. Она спала на своем матрасе, а не под ним или в шкафу.

Я тоже так хотела.

Но с папой было опасно разговаривать в таком настроении. Он носил свою злобу, как ножи, и вам бы не захотелось, чтобы он обратил их на вас. Но у него была «слепая зона»: когда он только начинал пить и сбрасывал эту броню. Это было такое маленькое окошко, где-то на полчаса, когда он забывал обо всём, чего был лишён. Он говорил о наших путешествиях или о том, что он бессмертен, потому что у него есть я и Сефи и он любит нас. Я могла его рассмешить в эти минуты. Вокруг глаз появлялись морщинки, а рот открывался так широко, что я могла видеть дырки, где раньше были зубы, которые ему вырвали в старших классах, потому что его мама не могла оплатить импланты. Я раздувалась от гордости, когда заставляла его улыбаться.

Сейчас был совсем другой момент, но ведь та его часть должна жить где-то внутри него постоянно. В любом случае, неважно, получится у меня или нет достучаться до этой части. Я уже приняла решение. Я потребую такой же безопасности, как и Линн, независимо от настроения отца. Я расправила плечи и прочистила горло.

– Я хочу замок в свою спальню.

Папа ухмыльнулся, но вместо ответа сперва вонзил топор в дерево. Оттуда сочился запах сосны, такой одинокой в ряду лиственных пород.

– Если я захочу попасть к тебе в комнату, то просто сломаю его.

Я провалилась в собственную одежду, съежившись.

– Это моя комната.

Он снова взмахнул топором, рассекая дерево. Папа отодвигал эти заросли, образуя тропинки, прокладывая линии видимости, обрубая низкие ветви, которые плакали смолой и древесным соком. Он убирал из нашего леса все эти дикие джунгли, по одному дереву за раз, и устанавливал растяжки, по которым было видно, пробирался ли сюда кто-то. Он шагал по этому миру, полностью забаррикадировавшись внутри себя, и все мы были его врагами. Я, мама, Сефи, ежевика и кустарник.

Топор поднимался и падал, поднимался и падал, сминая листья и яркую землистую мякоть, мокрая древесина сопротивлялась, но затем наконец уступала его безжалостному напору.

Я никогда снова не заговаривала о замке.