Формула Бога - Жозе Родригеш Душ Сантуш

— Вы — шпион. Шпион, прибывший в Иран, чтобы украсть у нас секрет атомной бомбы.

Каземи попытался поймать португальца в ловушку, и Томаш его раскусил.

— Секрет атомной бомбы? — переспросил он, изображая удивление. — Никто никогда не говорил со мной об атомной бомбе. Меня сюда пригласили для того, чтобы оказать содействие Ирану в расшифровке научного документа. Не более того. При чем тут атомная бомба?

— Не стройте из себя невинного младенца. Вы отлично знаете, о чем я говорю.

— Нет, вы ошибаетесь. Моя задача сводится к расшифровке документа научного характера, и все. И договор со мной заключали только на это. Повторяю: никто никогда не говорил мне об атомной бомбе. А если бы хоть полсловом обмолвился, ноги бы моей здесь не было…

— Вы прибыли к нам для оказания содействия в расшифровке документа научного характера, говорите? Почему же тогда, тайком пробравшись в министерство, вы извлекли из сейфа этот документ? Почему?

— Я уже сказал вам, документ, над которым работаю, имеет научный, а не военный характер. Спросите, если хотите, хоть самого министра науки. У вас богатая фантазия, и вам мерещатся заговоры там, где их нет.

— Министр уже сообщил нам, что с учетом характера указанного документа вы, скорее всего, занимались шпионажем.

— Шпионажем?! Признаюсь, мне было любопытно изучить данный документ, это правда. Но я ученый, и это вполне естественно, что мне захотелось увидеть научную реликвию.

— Министр не называл документ реликвией.

— А как же он его назвал?

— Документом, имеющим огромное значение для безопасности Ирана.

— Речь идет о сугубо научном документе, — запротестовал Томаш. — До сих пор, по крайней мере, меня убеждали именно в этом, и у меня не было причин сомневаться. Послушайте, если бы дело касалось государственных секретов, разве меня пригласили бы расшифровывать документ? Как вы считаете?

— На то были свои причины.

— Извините, но то, что вы говорите, бессмысленно. Каким образом я мог покушаться на кражу у Ирана того, чего у него нет и чего он не собирается иметь?

— Хватит! — остановил его полковник. — Вы вели себя не как гость. Вас среди ночи захватили с поличным в Министерстве науки, где вы взломали сейф, в котором хранился секретный документ. Более того, когда прибыли наши люди, вы открыли по ним огонь и ранили…

— Это не я, стрелял другой человек.

— Кто этот «другой человек»?

Томаша взяли сомнения. Он шел на допрос, преисполненный решимости ничего не говорить, а получалось, что дал себя втянуть в разговор, в котором рассказал чуть не всю свою биографию.

— Я не буду больше говорить, я настаиваю на встрече…

— Чт-о-о?

Томаш взвыл от дикой боли, внезапно пронзившей ему шею. Только спустя какое-то время он осознал, что полковник загасил о нее окурок сигареты.

— Не получилось по-хорошему, попробуем иначе, — бесстрастно произнес Каземи и отдал какие-то распоряжения.

Томаш ощутил подле себя движение. Приготовившись к худшему, он вжался в скамью в ожидании новых побоев. Две пары рук, подхватив португальца подмышки и за ворот тюремной робы, заставили его подняться на ноги.

— Вы будете меня пытать?

— Нет. Вас ждет нечто худшее.

— Что вы собираетесь делать?

— Мы переведем вас в 209-й сектор.

«Могила».

Такова была первая мысль, когда наконец-то свободными от наручников руками Томаш снял с глаз повязку и оглядел помещение.

«Меня бросили в склеп».

Камера примерно метр в ширину — руки в стороны не вытянуть, и два метра в длину — три шага, а реально полтора, поскольку дальше умывальник и параша. Пол, кажется, из известняка. Чтобы прикинуть высоту, голову пришлось задрать вверх. Метра четыре или около того. Под самым потолком — лампочка мощностью не более сорока ватт. Высокие и узкие белые стены зрительно нависали над узником, сжимали его с четырех сторон, давили и подавляли.

Самая настоящая могила.

Томаш почувствовал себя заживо погребенным. Ему стало трудно дышать, и чтобы справиться с удушьем и погасить нараставшую волну животного страха, он зажмурился и поднял лицо кверху. Садиться на каменный пол не хотелось, и, устав стоять на месте, португалец попытался размять ноги, но более одного шага сделать не смог — столь мала была камера, настолько уплотнилось его жизненное пространство.

В голову лезли черные мысли. Замурованный в склепе, погребенный в могильнике с белыми стенами, освещаемый тусклой лампой, узник остро переживал приступ клаустрофобии. Измотанный и уставший, он привалился к стене.

Вокруг царила гнетущая тишина. Удушающая. Гробовая. Невероятно глубокая. И столь гнетущая, что собственное дыхание звучало как штормовые порывы ветра, а беззвучное подрагивание проволочного волоска в лампочке выросло до оглушительного жужжания гигантской назойливой мухи. Ноги ослабли, он опустился на пол.

Часы шли за часами.

Заключенный утратил чувство времени. Секунды, минуты и часы слились в бесконечность. Он словно завис в безвременье, утонул в море забвения. Видел лишь стены, лампочку, умывальник, парашу и дверь. Слышал лишь тишину, гудение лампочки и свое дыхание. Вдруг вспомнил пожилого иранца из общей камеры, который рассказывал, что одиночки бывают стократ хуже и что в печально известной 59-й с ума сходят за одну ночь. Однако места более ужасного, чем то, где находился теперь, он не мог себе представить. Попробовал петь, но не знал ни одной песни до конца, и дальше пары детских считалок дело не пошло. Попытался напевать мелодии без слов, одну за другой. Стал сам с собой разговаривать. Не для того чтобы высказать что-то, а для того чтобы услышать человеческий голос. Но через какое-то время умолк.

«Алла-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аху акба-а-а-а-а-а-а-а-а-ар!»

Пронзительный электрический голос заполнил собой весь объем камеры. Томаш вскочил и ошеломленно завертел головой. Наверху рвался от напряжения динамик. Призыв к намазу повторялся — на максимальной громкости — в течение трех или четырех минут, потом прекратился так же неожиданно, как начался.

Восстановилась тишина.

Вновь воцарилось зловещее, бездонное безмолвие, в котором даже колебания воздуха отдавались в ушах тревожным набатом. Запертый в давящем замкнутом пространстве, лишенный возможности расправить в стороны руки или сделать хотя бы два шага вперед, Томаш впал в прострацию. Мысли тупо вращались вокруг того, что положение его безнадежно и сопротивление бесполезно. К чему бодаться с дубом, если конец предрешен? Не лучше ли ускорить развязку? Чего бояться смерти, если здесь он и так уже умер? Да, именно умер, хоть и продолжает дышать. Его заживо похоронили в «могиле», и он превратился в живой труп.

Тем не менее ему давали есть. Передача в камеру каждой пайки еды происходила в полном молчании. Тюремщик приподнимал заслонку на проделанном в двери узком окошке, просовывал в него металлическую миску с баландой, пластиковые ложку и стаканчик с водой, а через полчаса забирал посуду. Эта процедура и призывы к намазу из ревущего динамика были единственными моментами, когда обитатель «могилы» как бы соприкасался со внешним миром. Все остальное время — затяжной прыжок в черную дыру неопределенности и безвременья.