Любовные доказательства - Олеся Николаева

И ушел.

Большие двустворчатые двери за ним закрылись, и я подумала, что это очень кстати: музыка в соседней комнате, которую можно было бы назвать и залой, была оглушительна. Я сидела в полнейшем молчании, никто не обращал на меня ни малейшего внимания, что, кстати, было тоже немного странно — я, во всяком случае, к такому не привыкла, никто, казалось, меня не замечал. Я предалась своим мыслям, отключилась в каком-то созерцательном интересе. И вдруг молодой человек в очках, вполне интеллигентного и даже респектабельного вида, похожий на хирурга, обратился ко мне, схватив со стола рюмку моего соседа, который, казалось, задремал, откинувшись на подушки.

— Это вы наливали ему вино?

— Нет, — честно глядя ему в глаза, сказала я. — Я никому ничего не наливала.

— А кто, кто наливал ему?

Все глядели на меня и молчали.

— Я не видела…

— Это она, она и налила, сука! — сказал квадратный человек, стриженный под бобрик. — Вон как волосами занавесилась, чтобы скрыть от нас лицо!

Кто-то кинулся щупать этому, на подушках, пульс.

— Стасик, не ругайся. Сейчас проведем расследование. Видите ли, сударыня, — «хирург» вновь обратился ко мне, — дело в том, что мы все пуд соли съели до вашего появления. А вас мы видим впервые. Этот человек, Курицын, который лежит здесь на диване, — отравлен. Вы понимаете?

— Нет, — удивилась я, — как отравлен? Он только что здесь бодрствовал и разговаривал на каком-то восточном наречии, что-то вроде «дзянь-минь».

— Вот видите! — торжественно произнес «бобрик». — Она еще застала его в живых. А яд подложили, именно когда она пришла. Это очень сильный быстродействующий яд.

— Что ж, вот уже два свидетеля — я и Стасик, утверждают, что именно вы отравили Курицина. И если вы не признаетесь, мы будем вас пытать.

Будущие дипломаты сгрудились вокруг меня. На стол лег блестящий черный пистолет. «Хирург» постучал им по столу, призывая к вниманию.

— Если вы не признаетесь, зачем вам нужна смерть Курицина, мы вам станем отстреливать по одному пальцу.

— Но мне не нужна смерть вашего Курицина! Я вообще с ним не знакома! — закричала я. — Вы что, с ума сошли?

— Вы с ним разговаривали последней, — вмешался в разговор бордовый блейзер. — Вы специально сели с ним рядом, вы плеснули ему вино с ядом, вы убили его.

— Да я не разговаривала с ним!

— Значит, вы убили его молча.

— Пытать ее! — раздались голоса. — Линч!

— Линч! — закричали без пяти минут дипломаты, и каждый опустил большой палец вниз.

— Палач, делай свое дело, — мрачно кивнул «хирург», который был у них за главного, и сжал в руке пистолет.

«Бордовый блейзер», здоровенный детина под два метра, вытащил меня из-за стола, накрутил мои длинные волосы на одну руку, а другой схватил меня «за шкирку» и поволок к окну. Я орала и упиралась. Я пыталась его укусить. Но всё же я предполагала, что это — лишь дурная шутка, не более, пока он не выпихнул меня за окно, да так, что я повисла на его руках на уровне седьмого, этак, этажа, над шумящим Ленинским проспектом.

Оказывается, уже стемнело, шел дождь, внизу мчались машины с включенными фарами, а я болталась в руках этого негодяя, цепляясь ногами за подоконник. Вдруг блузка моя затрещала, и я подумала с ужасом: «Это — все!» Мне стало безумно жалко детей — такие маленькие… Я закричала и зажмурилась.

«Блейзер» втащил меня в комнату.

На пороге стоял Серый.

— Робик нашелся! — обрадованно сообщил он. — Сейчас придет.

Я вырвалась из рук «бордового» и выскользнула вон. Увидела Надюшку — она мирно танцевала с Борей, схватила ее за руку, потащила:

— Бежим, бежим!

— Что с тобой? — перепугалась она. — Здесь так интересно. Серый мне показывал одну комнату — так там всё в чучелах животных. Даже леопард есть!

— Бежим, — я дернула ее за руку.

— А как же Серый? — спросила она.

Но я уже тащила ее к дверям. Боря шел следом:

— Девчонки, что с вами?

Тут Надюшка заметила, что блузка на мне порвана и что меня бьет колотун.

— Бежим! — в изнеможении простонала я.

Мы выскочили за дверь и понеслись по лестнице. Нас кто-то преследовал. Тысячи ног топотали прямо за спиной. Тысячи ртов орали:

— Не выпускайте их — они нас сдадут.

Мы выскочили на улицу, я кинулась наперерез «зеленому огоньку»:

— Гони! Куда угодно — в центр!

Через пятнадцать минут я была дома. Рухнула в постель и тут же заснула.

Наутро муж сказал:

— Ну и напилась же ты вчера! Ничего мне даже не рассказала. Примчалась и сразу вырубилась. Ну что — устроила Надюшке личное счастье? Перевесила ее чаша?

К вечеру зашли Надюшка с Серым.

— Чего это мы вчера так умчались? — прощебетала она. — Там было так интересно.

Потом отозвала меня в сторонку, прошептала:

— Серый явно ко мне неравнодушен…

— Какое это для меня счастье! — сказала я, но она не почувствовала иронии.

Отозвал меня и Серый:

— Ты уж прости, что вчера все так вышло… Ребята, оказывается, решили расслабиться, накололись, переборщили. Неизвестно, что им там померещилось, за кого они тебя приняли. Перетрудились, наверное, в своей разведшколе, специалисты! А так они ребята совсем не плохие…

После этого я окончательно поняла — все, пора мне креститься! Думаю, приду, поставлю свечку Господу и Матери Божией, попрошу их меня защитить, спасти и сохранить. Ниспослать мне хорошего священника, пастыря доброго.

Отправилась в церковь, едва дошла до метро — бац! — в глаз мне попала соринка. Но какая! Казалось, она больше глаза, она застит все, она мучает, она заставляет закрыть руками лицо и плакать, плакать, плакать… Почти вслепую доплелась до дома. Промыла глаз кипяченой водой, поморгала в воде. Глаз остался красным, но соринка вышла. Соринка вышла, да служба кончилась. Это напомнило мне злодея Щуровского с его кровотечением из носа.

Пошла в церковь на следующий день. Единственные босоножки у меня — на каблуках. Едва добежала до метро — каблук хрустнул и обломился. Скинула босоножки, дотащилась домой — босиком по асфальту.

Пошла в храм на третий день, — купила себе спортивные тапочки. Застряла в лифте. Так и просидела там два часа, пока монтер не проспался.

Поняла — нет, одной в церковь мне не попасть. Попрошу праведника привести меня за руку и стать моим крестным. Позвонила благонадежному положительному церковному человеку — отвези меня в церковь, помоги покреститься. Он сказал:

— Поедем в Отрадное, там тебя и покрестят.