Любовные доказательства - Олеся Николаева

Меж тем, продолжая шумно декламировать, на освободившееся место направился Зураб. И Левитанский, будто по некоему внушению, выкинул руку вперед и прочитал с чувством:

— «Как ты стонала в своей светлице, я же с напудренною косой шел представляться императрице и не увиделся вновь с тобой!»

Гоша слушал его, обхватив руками голову, и, покачиваясь в такт, восклицал:

— Гениально! Гениально!

Зураб все не возвращался…

Пришла соседская девочка, привела детей:

— Тетя Олеся, они глазки трут, они спать хотят. Двенадцатый час. А мне завтра в школу…

Я отправила детей умываться перед сном, отметила, что туалет пуст, — очевидно, Зураб тоже предпочел уйти по-английски — и принялась готовить чай. Носила чашки, торт. Вечер подходил к концу…

Вдруг в детской что-то упало, грохнуло, разбилось, раздался гомерический хохот, шум возни, трамтарарам. Распахнула туда дверь, а там… На детской кроватке, свернувшись калачиком, лежал Зураб. Он крепко и безмятежно спал. А на нем, а на нем, «как на лошади верхом», сидели мои милые деточки и, весело хохоча, скакали куда-то вдаль, пришпоривая его и дергая за галстук, как за поводья. Кроме того, они то и дело зажимали ему нос и говорили:

— Дядя Зура, не дыши!

— Мама, мама, — закричали они, увидев меня. — Тут дядя Зура — такой смешной! Мы — играем!

Я согнала их с грузинского гостя, позвала мужа, и мы попытались разбудить Зураба. Никакого эффекта. Позвали Гошу, принялись тормошить, поднимать, подкапываться… Он спал и видел сны. Тогда, вспомнив сказку про репку, привели Левитанского. Поднатужились… Он даже и бровью не повел.

— Как же это мы на мизинцах его только что поднимали? — удивился Гоша.

— Казус физики, — многозначительно ответил мой муж.

В конце концов уложили детей на одной кровати, валетом.

— Деточки, дядя Зура спит. Он очень устал. Пускай уж отдохнет. А вы его не будите.

Но наутро его уже не оказалось. Представляю, как он проснулся в темноте на детской кроватке, ужаснулся, спохватился, кинулся бежать без оглядки!

Больше всего нас поразило то, что мы ухитрились выпить впятером все, что было припасено в доме: три литра крепчайшей чачи, десяток бутылок вина, бутылку коньяка. Действительно, метафизика какая-то, мистика…

Вскоре в издательстве «Мерани» сменился главный редактор. Зураба же я встретила через несколько лет на крутой лестнице тбилисского комитета по переводам. Мы столкнулись с ним лицом к лицу, и я воскликнула:

— Зураб, как я рада вас видеть!

Он улыбнулся, потом вгляделся, узнал! Узнал и вспыхнул! Лицо его вдруг исказила гримаса страдания, и он, буркнув что-то себе под нос, стремительно метнулся вниз — прочь, тени позора! Прочь, призраки бесчестия! Прочь, темные сновидения прошлого!

А вот наш куратор больше к нам никогда не приходил. Лишь однажды я встретила его на темной улице. Он шел, пошатываясь, прижав к животу какую-то книгу, пальто нараспашку, шапка набекрень, взор безумный, — форменный бомж. Он меня не заметил, и я не стала его окликать. Я лишь вспомнила, как мученик Трифон тогда его от нас отвел, и всё. Кстати, версия о том, что он был подосланным, никогда не подтверждалась, — может быть, Гофман и ошибся. Может, действительно был он всего-навсего одинокий человек, хотел литературной дружбы, любви, чтобы хоть где-то его ждали, радовались, летел на свет, обжегся, опалил крылья… Хотя — кто знает? Может, всыпали ему там, где распределяют участки, по первое число, — как же так, опозорился на службе, пьянь такая, можно сказать, провалился, донос не смог толком написать… И перевели на другой участок, а к нам направили кого другого…

Но и наша жизнь с тех пор очень переменилась. Никогда больше не было у нас такой, смею сказать, пьянки, такого безумного веселья. И Юрий Давыдович Левитанский переехал на другой конец Москвы и больше никогда так запросто, без церемоний, не заглядывал к нам.

И что удивительно — даже и стул с толстяком нам больше никогда не удалось поднять. Да. Хотя мы и пытались.

Как-то раз нас пригласил в гости наш приятель, у которого должна была состояться чрезвычайно важная встреча с каким-то очень нужным и важным чиновником из Госплана — что-то там от него зависело. И чтобы встреча эта вышла веселой и непринужденной, он и позвал нас. А у нас тогда гостил наш друг — иеромонах из Лавры, и мы его взяли с собой. Приехали. Стол ломится от угощений, а в воздухе чувствуется напряг. Чтобы развеять обстановку, я и говорю:

— А мы вам сейчас продемонстрируем один физический нонсенс.

Госплан этот, мягко говоря, увесистый был, такой большой, квадратный. Это, собственно, меня и навело на мысль. Посадили мы его, попробовали мизинцами поднять — никак. Неудивительно. Встали с четырех сторон, правые руки по очереди занесли, подержали, потом левые — как положено, по часовой стрелке. Также и убрали их осторожненько. Подсунули мизинцы. Раз, два, три! Дружно рванули вверх, — стул не пошевелился. Стоял, как приросший к полу. Потрескивал под толстяком.

— Перепутали, наверное, что-нибудь, — залепетала я в ответ на недоуменный взгляд Госплана. — Попробуем еще разок.

Опять занесли руки, опять подержали, аккуратно отвели их в стороны, степенно, без суеты, чуть дыша. Подсунули мизинцы — ничего!

— Забыли, наверное, давно не делали. А так весело бывало! Так все хохотали! Взмывали в небеса! Победа над законом тяготения. Физики никак не могут объяснить, — оправдывалась я, поймав на себе негодующий взгляд хозяина дома. Госплан лишь презрительно усмехнулся и пересел в кресло. — Наверное, сначала левые нужно заносить, а потом уж правые, а мы все наоборот. Может, держали мало…

— А может, кто-то здесь молился, — услышала я тихий голос нашего друга-иеромонаха. Он выразительно посмотрел на меня и опустил глаза.

Что же еще изменилось с тех пор? Я научилась наконец говорить «нет». Нет, не могу, я занята. И закрывать дверь. Не все же Трифона-мученика утруждать выстраиванием таких прихотливых сюжетов.

А Гоша, как тогда расколошматил свой фотоаппарат, вовсе перестал заниматься фотографией. Открыл крутейшую компьютерную фирму, ездит на «саабе». Недавно он ко мне заезжал, посидел, выпил чаю.

— А это ведь не Левитанского стихи, — сказал он вдруг мрачно. — Это Гумилев.

— Ты о чем? — удивилась я.

— Да вот это: «Я же с напудренною косой шел представляться императрице и не увиделся вновь с тобой». — Тяжело вздохнул. — Представляешь, она там стонет, Машенька, а он… Трагические стихи!

Помолчал, махнул рукой:

— Пудришь эту косу себе всю жизнь, пудришь, пудришь… Зачем?

Я не стала ему отвечать.

2001