Хуш. Роман одной недели - Ильдар Абузяров

Каждый вносил вклад в общак. Сумма взноса составляла пятьдесят рублей в день. Где человек брал эти деньги, никого не волновало. Он мог их украсть, выклянчить или заработать.

Я вспомнил, как однажды, ночуя на вокзале, я, желая узнать, что меня ждет впереди, затеял под утро задушевный разговор с одним бездомным, что постоянно подвергался гонениям уборщицы и вахтера.

– Чего это они так озверели? – спросил я его. – Поспать не дают.

– В шесть часов приходит начальство, вот они нас и шугают. А вечером за полтинник снова пускают.

– А где вас хоронят, если что, если на улице, например, замерзнете?

– Есть здесь одно кладбище-свалка. Там за полтинник похоронят за милую душу.

– А где вы ищете любовь, чтобы согреться?

– Да ходит тут одна алкашка, за тот же полтинник что хошь сделает.

В общем, чего не коснись, все у них было где-то рядом и стоило пятьдесят рублей. И за этот несчастный полтинник в день стая в жестких схватках с конкурентами была вынуждена отстаивать свою помеченную территорию. Зону, где они могли вольготно попрошайничать и воровать.

6

– Ну что, согласен принять наши правила игры? – спросил Курт после того, как я прожил с ними пару дней. Надо сказать, что главным из этих правил было беспрекословное подчинение самому Курту.

– Нет, – ответил я честно. – Я убежал из дома не для того, чтобы кому-то или чему-то подчиняться.

– Смотри сам. У нас здесь никого насильно не держат.

– Я понимаю.

– Только я тебе скажу: в этом городе ты вряд ли выживешь в одиночку. Потому что здесь все территории давно поделены.

Я кивнул. В стае их было девять. Девять диких щенков, каждый из которых стоил своего собрата. Примитивное племя, заключившее общественный договор по Руссо или Гоббсу. Не верящие ни в бога, ни в черта, по этому договору они все ворованное делили поровну. А в случае чего должны были, не раздумывая, умереть друг за друга. В этом и была их сила.

Потом один из них, правда, уйдет, познакомившись с девушкой, которая торговала надувными шариками и детскими игрушками на точке у метро. В шестнадцать лет он, Василий, начнет жить с ней и у нее и тоже станет работать на хозяина: торговать шариками. Один шарик пятьдесят рублей. Мужик.

– В любом случае спасибо за помощь, – улыбаясь, обнял меня Курт. – И знай, мы не забываем, когда нам кто-нибудь помогает.

Я тоскливо улыбнулся, понимая, что рискую вновь, оказываясь не только без еды, но и без крыши над головой, один на один с этим дидактическим городом.

7

Курт был крут. Мне с ним было любопытно общаться. К тому же нас с Куртом сблизила нелюбовь к военным. Он – жертва чеченской войны. Он помнит, как снаряд, разломив оконную раму, угодил в квартиру. В квартиру, где они всей семьей собирались отмечать его день рождения. Залетел и застрял в спинке дивана над спящей грудной сестричкой. «Беги!» – крикнул ему отец, сам устремляясь к маленькой дочери.

Вылетев из квартиры, он услышал страшный взрыв. Последнее, что он видел, повернувшись и согнув голову, это как его окровавленно-обгоревшая мать все еще держит на руках его младшего брата-дошкольника в языках пламени, словно в ореоле света.

С тех пор у Курта нет семьи, а есть только стая. И он не отмечает дни рождения. Семейные праздники не для него. Никто не знает, сколько ему лет, но выглядит он старше остальных. После войны его отправили в дом сирот. Он считает, что его родину и родителей убили, а его самого похитила новая родина-мачеха. Лишив законной матери, бросила его прислуживать себе на задворках и кухнях за ежемесячное пособие-подачку.

Он не чувствовал этот дом родным, он сбежал из интерната и начал бродяжничать. Его с боем ловили, силком возвращали, но он вновь сбегал и опять бродяжничал. В конце концов на него махнули «покусанной рукой», потому что неадекватности «этого дитяти войны» начали бояться даже воспитатели. К тому же внешний вид Курта внушал чувство опасности. Ведь Курт никогда не улыбался и всегда и на всех смотрел исподлобья.

На каждую реплику взрослых он старался огрызнуться. Холодные, потухшие глаза отражали любой злой или ироничный взгляд. А вкупе с острыми скулами и колючей щетиной резко ударяли по самоуверенности самого смотрящего. Он никого не любил и никому из взрослых не верил. Более того, он убеждал своих друзей-подростков никому не верить. Окружающую действительность Курт считал враждебной по отношению к себе и им. «Раз вас бросили родители, то зачем вы нужны чужим дяде и тете, – часто повторял он. – Разве вы не видите, как бомжи подыхают и к ним никто не подходит?»

8

На самом деле, я выяснил, Курта звали Аббас – что значит «хмурый, суровый». Но такое имя, и тем более напрашивающееся производное от него прозвище Абзац, не очень подходит вожаку. И тогда в честь своего кумира, не Курта Кобейна, а черного волка, сожравшего в горном лесу дикого кабана, он взял себе новое прозвище Каракурт.

«Люди хуже зверей, – говорил он, – потому что признают только своих детей». Он считает, что вправе взять оружие, вправе отомстить за свою семью, вправе отвечать бомбой на бомбу. Теперь он живет лишь мыслью о мести. Мести за себя, своих близких, за попранное достоинство своего народа и своей семьи.

Ему постоянно мерещатся какие-то кровавые образы этой мести. Глядя в его злые фанатичные глаза, я понимаю, что у него больше оснований мстить этому миру. Прощаясь с ним, я чувствовал, что рано или поздно обязательно вернусь, чтобы воспользоваться силой Каракурта. Потому что стая – это сила, и эта сила рано или поздно должна была мне понадобиться. А когда она мне понадобилась, я привел Курта в нашу группу ХУШ.