Письма моей сестры - Элис Петерсон

– Поезжай домой, – опять настаивает мама, когда я даю ей воды. – Ты выглядишь еще хуже меня.

Я смотрю на нее. Ее кожа такая бледная, что она почти сливается с белой подушкой и простынями. На ее голове ничего, только крошечная щетина и шрам на левой стороне темени, изогнутый как вопросительный знак. После операции прошло две недели. Маме повезло, что опухоль оказалась доброкачественной, ее удалили. Но мама очень слабенькая, а правая сторона ее тела практически неподвижна. Мама даже не может сама повернуться в постели. За ней надо постоянно ухаживать. Она много спит. Мы даже не представляли, что она не сможет ходить после операции. «Зачем возле кровати стоят ходунки?» – первый вопрос, который она задала еще в тумане после наркоза. Ее следующим огорчением стало то, что она не может написать собственную фамилию.

– Мам, зачем ты так стараешься восстановить свою подпись? – поинтересовалась я, глядя, как она мучается с ручкой и бумагой.

– Я ведь говорила тебе. Если я навсегда останусь такой, то я хотя бы должна быть в состоянии сама получать деньги, – слабым голосом ответила она.

К счастью, физиотерапия помогает ей восстанавливать силу и подвижность. Она уже может вставать и очень медленно ходить взад-вперед по палате. Сказать, что мы испытали облегчение – не сказать ничего. Это чудо. Когда я наблюдала, как мама пошла в первый раз, я так неистово хлопала в ладоши, что они сделались ярко-красными.

– Пожалуйста, Кэти, езжай домой, дорогая. Забери домой и неуклюжую команду. – Она кивает на папу, который беседует с доктором. Мама считает, что он слишком суетится возле нее. Она закрывает глаза. – Мне надо немного поспать. Ты тоже поспи, – добавляет она.

Когда я вхожу в дом, там тихо. Ни Стиви Уандера. Ни «Битлз». Я нахожу Беллс на кухне, в мамином джинсовом фартуке, теперь испачканном кляксой шпината. На ее маленьких руках красные прихватки. Вчера мы с папой вернулись домой, и она приготовила для нас цветную капусту с сыром, использовав все остатки, которые нашла в холодильнике. Это была самая вкусная цветная капуста, какую я ела в своей жизни. За день до этого она сделала киш из кабачка и спаржи. В больницу она старается не ходить. Она не была там со дня маминой операции. Каждый день, когда мы спрашиваем ее, пойдет ли она с нами, она отвечает: «Скажите маме, чтобы поправлялась». Мы с папой стараемся не оставлять ее надолго одну и ездим в больницу по очереди.

– Привет, как там мама? – немедленно спрашивает она, поставив в духовку белое блюдо и поворачиваясь ко мне. – С мамой все в порядке?

– Она о’кей, только устала и чуточку ворчит. Она велела передать тебе, что она очень тебя любит. Ого, Беллс, что ты готовишь?

– Блинчики с рикоттой и шпинатом. – Внезапно я чувствую, что страшно голодна. – Еще я сделала клубничное пюре со взбитыми сливками. Ты любишь клубнику? Мама любит клубнику.

– Я тоже люблю. Ты звезда кухни, – говорю я, рухнув на стул. Стол припорошен мукой, возле грязных мисок лежит забытый кусок сливочного масла, валяется несколько мятых клубничин и яичная скорлупа. Это успокаивающий беспорядок.

– Как там мама? – снова спрашивает она, но я уже знаю, что ей не требуется мой ответ. – Сделай себе коктейль, – говорит она, открывая бар. Там стоит бутылка водки; для папы приготовлено виски.