Ради усмирения страстей - Натан Энгландер

Три взрыва. Как птицы. Влетают в окно, шальные, заплутавшие. Запертые под высоким сводчатым потолком кафе, носятся между нами, бьются о стены и стекла, сметая с полок тарелки. И мы знаем: пока они не прекратят свой жуткий полет, пока не перестанут биться, метаться, врезаться в стены, пока не успокоятся – выдохшись, измотавшись, – ничего нельзя сделать, совсем.

Тарелки напополам, осколки треугольниками на полу. Ряд больших фаянсовых кружек, треснувших, как перезрелые фрукты. Люстра все качается маятником.

Владелец кафе, официантка, остальные посетители – их немного – сидят. Я стою у окна. Смотрю, как из-за угла появляются люди, бегут к нам, разинув рты, вцепившись в волосы, царапая себе лица. Сталкиваются и разбегаются в разные стороны, вразброд.

Как птицы, когда их спугнут.

Как одержимые, раздирающие свое тело в надежде освободиться.

Жители Иерусалима не из пугливых, они не шарахаются, как лошади. Не летят как мошки на огонь.

Они приспособились к климату. Террор как вторая зима, как часть их погоды. Как нечто такое, что приходит и уходит.

Смотрю на клубы дыма, низкие облачка дыма, тянущиеся по улице вслед за людьми, и вдруг понимаю, что должен быть рядом с огнем, там, где еще оседает пепел и полыхают зонтики кафе.

Я кидаюсь к двери, официантка меня останавливает. Владелец кафе кладет мне руку на плечо:

– Успокойся, Натан.

– Сядь, Натан.

– Выпей кофе, Натан. – Официантка уже идет к кофемашине.

Мне, в отличие от других, хочется действовать. Я могу мчаться сейчас с ребенком на руках к затормозившей скорой помощи. Помогать босоногим отыскивать их обувь. На часах 15:16 – моя подруга, с которой я должен встретиться, опаздывает. Могу переворачивать тела: а вдруг увижу ее лицо?

Сижу, пью кофе, держу за руку владельца.

– Нечего тебе делать на улице. Некого спасать. Помогают те, кто уже там, Натан. Если не оказался в эпицентре, когда это случилось, поздно вмешиваться.

Сцена с убитой подругой сменяется в моем воображении другой: она тяжело ранена.

Лицо Инбар обгорело, кисти рук оторвало, нога держится на ниточке. Я буду ее утешать. Склонившись над ней, придержу за простыню у плеча и скажу с улыбкой: как ей повезло, что она жива – и с ней случилось то, о чем мы, счастливые, шутили в постели и клялись, что лучше умереть.

Телефоны снова заработали. Улицы оцеплены. Всюду военные, занимают посты и позиции. Палец на спусковом крючке.

Из кухни выходит араб-работник с метлой.

Я первый оказываюсь у телефона, но не могу вспомнить номер. Одна женщина колотит мобильным по столу, будто это поможет вырвать спутник из армейской хватки.

Я набираю какую-то ерунду и вешаю трубку, не могу вспомнить даже код города.

«С Натаном все будет в порядке, – обещал я перед отъездом. – Натан уже взрослый. Он сумеет найти дорогу домой».

На улице я как зверь. Обоняние, осязание и прочие чувства обострены до предела. Намерения каждого встречного могу прочесть по запаху, по игре мускулов, по тому, как долго он задержал на мне взгляд.

Я уже на углу, могу свернуть в тот квартал и буквально через несколько шагов окажусь в ближайшей из зон поражения. Могу пройти по участку со стонущими ранеными и неподвижными мертвыми, мимо почерневших и обгоревших, все еще тлеющих останков.

Хасиды скоро придут собирать разрозненные куски, части одного за другим Христа. Части тел погибших, прошитые гвоздями, вбитые, ввинченные в камень и металл.

Рука пронзена ржавым гвоздем, повисла на стволе дерева.

Огромным усилием воли, призвав остатки здравого смысла, ухитряюсь вырваться из воображаемого мира.

Обхожу это место стороной и вскоре оказываюсь на улице, ведущей к дому Инбар.

Она здесь. Мы целуемся и обнимаемся. Так и стоим в дверях, пока я заново прохожу весь эволюционный путь. Миллионы лет звериного существования, бездумного чутья, уходят в прошлое.

Мы рассказываем друг другу истории о том, как люди были на волоске от смерти, обсуждаем версии, включающие фатум и алгоритмы, теорию вероятностей и Божье вмешательство. Инбар опаздывала, села в автобус, вдруг вдали грохот, потом движение встало. Она, как и еще несколько пассажиров, вышла и вернулась домой пешком.

Она заваривает чай, мы садимся и смотрим на наш мир по телевизору.

Вот тот самый угол. Вот репортер говорит что-то – он стоит перед моим кафе. Потом дальним планом улица, которую я обошел. По которой хожу десять раз на дню. Вот мой банкомат, козырек разбит, корпус забрызган кровью. Вот базар, где я покупаю ручки и карандаши. Камера зависает над рассыпанными блокнотами, разбросанными школьными принадлежностями, эффект контраста: смерть и начало школьного года. Не пройдет и недели, а они разыщут безутешных одноклассников и одноклассниц, плачущих девочек, цепляющихся друг за друга девочек, рыдающих друг у друга на плече и размазывающих слезы девочек. До конца недели они успеют взять интервью у бойфрендов, у родителей; представят нам душераздирающую драму, прокатившееся по домам эхо трех этих взрывов.

На каждом канале мы видим нашу жизнь. Переключаемся на Си-эн-эн, чтобы в новостях часа послушать в переводе про наш мир. Может, английский сделает его более реальным.

Не сделал. Вот мое кафе. Вот мой банкомат. А возле этого дерева я обычно жду, когда назначаю встречи.