Как ловить рыбу удочкой - Алексей Варламов

Он просыпался бледный с сиреневыми кругами под глазами, и каждый раз отец спрашивал его:

— Ты снова ночью не спал, Митенька?

У него был ласковый голос, и он совсем не сердился на Митю, но от этого мальчику еще жальче становилось и себя и его.

— Я спал, папа.

— А ты постарайся не просыпаться, — советовал отец. — Ты перед сном себя убеждай: я буду спать, спать.

— Хорошо, — говорил Митя и поскорее уходил.

У матери уже был совсем большой живот, и она не ходила на работу, иногда только гуляла во дворе, но чаще просто сидела в кресле и дремала, и Митя из своего уголка любил за ней наблюдать. У нее было очень красивое лицо, красивое как никогда раньше, и от него исходил покой. И, глядя на ее лицо, Митя переставал ощущать себя одиноким, забывал о всех ужасах и снова растворялся в какой-то дымке, во всем теле появлялась звенящая легкость, как бывает, когда высоко взлетаешь на качелях.

Но это чувство возникало ненадолго, и потом снова начиналась огромная ночь и с ней Митина мука. Так прошла одна неделя, другая, и Мите было странно, что он до сих пор не умер, каждый раз наступал рассвет, Митя засыпал, и вскоре его будили и вели в сад. А весны все не было, было холодно, ветер гнал по улице комки грязи, бумагу, листья, люди снова кутались в теплую одежду и болели. В саду готовили утренник, и Митя вместе с другими детьми разучивал песню и стихотворение. Он должен был читать это стихотворение на важном мероприятии во дворце культуры, а потом дарить людям на сцене цветы. Но на последней репетиции крикливая, некрасивая женщина, отвечающая за детское выступление, велела заменить Митю другим ребенком.

— Какой-то он у вас дохленький, — сказала она воспитательнице. — Неужели нельзя найти ребенка поприличнее?

Мите было все равно, но мать, когда узнала, что белую рубашку готовить не надо, побледнела и, жадно всматриваясь в сына, стала спрашивать:

— Но почему, Митя, почему?

— Я плохо выучил стихотворение, — солгал Митя.

— Правда? — спросила она с облегчением. — Ничего, Митенька, не расстраивайся, осенью в школу пойдешь, портфель тебе купим, форму, хочешь?

Митя часто закивал головой, а мать все не уходила и смотрела на него со страшной нежностью.

За Митей в сад теперь приходил папа, в сумерках они возвращались домой, и Митя очень гордился, что идет по улице с отцом.

А потом однажды, когда они вернулись домой, Митя увидел, что кресло, где обычно сидела мать, пусто, и во всем доме стало как-то тоскливо.

— А где мама? — спросил он.

— Она скоро вернется, — ответил отец.

— А когда?

— Скоро, Митенька, через неделю.

Через неделю… И Митя стал ждать. Ждать было очень трудно, это надо было делать постоянно, не отвлекаясь, и не забывая ни на минуту, что ждешь. Отец часто куда-то звонил и, что-то спросив, клал трубку.

Потом однажды он вошел в комнату веселый и сказал:

— У тебя родилась сестра, Митя.

Но Митя был где-то далеко и не слышал, он ждал маму.

Через несколько дней, в субботу, она приехала, и в комнату внесли большой сверток. Сестренка оказалась совсем не похожей на тех кукол, с которыми играют девочки в саду. Она была вся сморщенная, красная, без волос, и на голове у нее шелушилась кожа.

Мите не разрешили долго на нее смотреть, он ушел к себе в комнату и почувствовал себя совсем одиноким и никому не нужным.

Ночью он проснулся, точно его кто-то толкнул и разбудил. Было тихо-тихо и что-то томительное слышалось ему в этой тишине. Митины глаза давно уже привыкли к темноте, он смотрел на гибкие стебли традесканции и вдруг услышал, как за стеной раздался плач и сразу же за ним мягкий, певучий голос матери:

— На-астинька проснулась, ку-ушать хочет, да-а ку-ушать.

На полу под дверью появилась полоска света, мать продолжала тихо говорить. Потом все стихло, и снова стало темно. Митя еще немного полежал, собрался с духом и, откинув одеяло, выскользнул из кровати. Осторожно ступая босыми ногами по ковру, Митя вошел к родителям и наклонился над высокой кроваткой с решетками. Там лежал маленький, запеленутый как куколка комочек и тихо-тихо дышал. Митя смотрел на него, пристав на цыпочки, и вдруг почувствовал, что в душе у него что-то отпустило и снова накатил на нее забытый покой. Ночь оказалась совсем не страшной, в ней слышалось живое и близкое дыхание.

Он опустился на пол около кровати и больше уже ничего не помнил. Ни как через три часа заплакал младенец, ни как отец осторожно отнес его на кровать, он спал глубоко и не видел никаких снов, и больше ничто не мерещилось ему в темной комнате. Страх ушел, и только иногда как его слабый отзвук слышалась неясная печаль.