Молодые львы - Ирвин Шоу

Не закончив пассажа, Роджер перестал играть. Положив свои длинные руки на клавиши, он некоторое время смотрел на отполированное, местами поцарапанное дерево старого инструмента, а потом повернулся к Ною.

– Комната теперь полностью в твоем распоряжении, – проговорил он.

– Что? – Ной широко открыл глаза.

– Завтра я уезжаю, – сказал Роджер, будто продолжая уже давно начатый с самим собой разговор.

– Что, что?! – переспросил Ной, всматриваясь в лицо друга и пытаясь определить, не пьян ли он.

– Ухожу в армию. Кончен бал. Добрались и до нашего брата.

Ной не сводил с Роджера недоумевающего взгляда, словно не понимал, о чем тот говорит. «В другое время, – пронеслось у него в голове, – я бы еще мог понять. Но сегодня произошло слишком много».

– Я полагаю, – иронически заметил Роджер, – что кое-какие новости дошли и до Бруклина.

– Ты имеешь в виду события в России?

– Да, я имею в виду события в России.

– Я кое-что слышал.

– Так вот, я собираюсь броситься на помощь русским.

– Что?! Ты намерен вступить в Красную Армию?

Роджер засмеялся, подошел в окну и, ухватившись за занавеску, высунулся на улицу.

– Нет, – ответил он. – В армию Соединенных Штатов.

– И я с тобой, – внезапно решил Ной.

– Спасибо, только не будь идиотом. Подожди, пока тебя не призовут.

– Но ведь и тебя не призывают.

– Пока нет, но я тороплюсь. – Роджер рассеянно завязал узлом и снова развязал одну из занавесок. – Я старше тебя. Подожди своей очереди. Не бойся, тебе не придется долго ждать.

– Ты говоришь так, будто тебе лет восемьдесят!

Роджер снова засмеялся.

– Прости меня, сын мой, – сказал он, поворачиваясь к Ною и принимая серьезный вид. – До сих пор я изо всех сил старался не замечать происходящего. Но сегодня, послушав радио, я понял, что оставаться в стороне дальше нельзя. Теперь я вновь почувствую себя человеком лишь после того, как возьму в руки винтовку. От Финляндии до Черного моря, – торжественно произнес он, и Ной вспомнил голос диктора. – От Финляндии до Черного моря и до реки Гудзон и до Роджера Кэннона. Все равно мы скоро будем втянуты в войну, так что я приближаю этот момент для себя, и только. Всю свою жизнь я предпочитал выжидать, но на этот раз выжидать не хочу и сломя голову бросаюсь навстречу… Черт возьми! Да ведь я же все-таки происхожу из военной семьи. – Роджер ухмыльнулся. – Мой дедушка дезертировал под Энтистамом, а отец оставил трех внебрачных детей в Суассоне.

– И ты считаешь, что своим поступком принесешь какую-то пользу?

– Не спрашивай меня об этом, сын мой, – опять усмехнулся Роджер, но тут же снова стал серьезным. – Никогда не спрашивай. Может быть, это для меня самый правильный путь. До сих пор, как ты, наверно, замечал, у меня не было цели в жизни, а это все равно что болезнь. Вначале появляется едва заметный прыщик, но проходит три года, и ты уже паралитик… А вдруг армия поможет мне найти цель в жизни… – Роджер улыбнулся. – Ну, например, выжить или стать сержантом, или выиграть какую-нибудь там войну… Ты не возражаешь, если я еще побренчу на пианино?

– Конечно, нет, – насупившись ответил Ной. – «Ведь он же умрет! – твердил Ною чей-то голос. – Роджер умрет, его убьют».

Роджер сел за пианино, задумчиво дотронулся до клавишей и заиграл что-то такое, чего Ной никогда раньше не слышал.

– Во всяком случае, – заметил Роджер, продолжая играть, – я рад, что в конце концов вы с девушкой сошлись…

– Что? – растерянно спросил Ной, пытаясь припомнить, не проговорился ли он чем-нибудь Роджеру… – О чем ты толкуешь?

– Это написано на твоей физиономии вот такими буквами, – ухмыльнулся Роджер. – Как да световой рекламе. – И он заиграл на басовых нотах какой-то длинный музыкальный отрывок.

На следующий день Роджер ушел в армию. Он не разрешил Ною проводить его до призывного пункта и отдал ему все свои пожитки: мебель, книги и даже костюмы, хотя Ною они были велики.

– Ничего мне не нужно, – заявил Роджер, критически осматривая свое добро, накопленное за двадцать шесть лет жизни. – Все это хлам.

Он сунул в карман номер журнала «Нью рипаблик» – почитать в подземке по пути на Уайтхолл-стрит и улыбнулся: «Вот какое у меня хрупкое оружие». Потом нахлобучил шляпу на свою стриженную ежиком голову; помахал Ною и навсегда ушел из комнаты, в которой прожил пять лет. Ной смотрел ему вслед, и к его горлу подступала спазма; он чувствовал, что никогда больше у него не будет друга и что лучший период его жизни закончился.

Ной изредка получал сухие, иронические записки от Роджера из какого-то военно-учебного центра на юге страны, а однажды в конверте оказалась отпечатанная на стеклографе копия приказа по роте о присвоении Роджеру Кэннону звания рядового первого класса. Потом, после длительного перерыва, пришло письмо на двух страничках с Филиппинских островов. В нем описывались публичные дома Манилы и какая-то девица-мулатка с татуировкой на животе, изображавшей американский военный корабль «Техас». В конце письма Роджер размашистым почерком написал: «P.S. Держись на пушечный выстрел от армии. Людям в ней не место».

Уход Роджера в армию дал Ною одно существенное преимущество, и, хотя он с наслаждением воспользовался им, все же острые уколы совести нет-нет да и беспокоили его. Теперь у них с Хоуп была своя комната, им уже не приходилось, страдая от неутоленной страсти, бродить по мостовым или уныло ждать в холодном вестибюле, пока не отправится спать дядюшка – любитель почитать библию на сон грядущий. Они не были больше бездомными любовниками, печальными детьми, затерянными на асфальтовых улицах большого города.

В наконец-то обретенном собственном гнездышке, в убогой комнатушке, хранившей самую сокровенную, самую глубокую тайну их жизни, в головокружительном чередовании приливов и отливов любви и уличный шум внизу, и крики на углах улиц, и прения в сенате, и артиллерийская канонада на других континентах значили для них так мало, словно все это происходило в ином, далеком мире.