Желтоглазые крокодилы - Катрин Панколь

— Никогда, мсье Фожерон, никогда!

— Однако, мадам Кортес, это неразумно.

— Я справлюсь, мсье Фожерон, я справлюсь сама…

— Ну хорошо, выплаты, которые задержал ваш муж, может покрыть этот чек на восемь тысяч двенадцать евро. Размер ежемесячной выплаты составляет тысячу пятьсот евро, так что подсчитайте сами…

— Я сегодня кое-что купила, — выдавила Жозефина. — Для детей, к Рождеству… Компьютер и… Подождите, у меня чеки остались…

Она стала рыться в сумке, рывком вытянула кошелек, поспешно открыла его и достала чеки. Медленно, путаясь, сложила потраченные суммы и сообщила банкиру итог.

— За вычетом этих сумм у вас ничего не останется, мадам Кортес. Если он опять пропустит выплату 15 января… Не хотелось бы вас расстраивать накануне Рождества, но на счету у вас ничего не останется.

Жозефина не знала, что и сказать. Ее взгляд упал на кухонный стол, где царила старенькая пишущая машинка «Ай-Би-Эм», подарок Шефа.

— Я все улажу, мсье Фожерон. Дайте срок. Мне сегодня утром предложили еще одну высокооплачиваемую работу. Буквально нескольких дней, и деньги будут…

Жозефина сама уже не знала, что несет.

— Нет никакой спешки, мадам Кортес. Если у вас получится, увидимся в начале января, может быть, у вас появятся новости…

— Спасибо, мсье Фожерон, спасибо…

— Удачи, мадам Кортес, не переживайте, вы справитесь. А пока хороших вам праздников. Какие у вас планы?

— Я еду к сестре в Межев, — рассеянно ответила Жозефина, как боксер, что лежит, оглушенный, на ринге, пока рефери считает до десяти.

— Вот и славно, что вы не одиноки, что у вас есть семья. Удачи, мадам Кортес, счастливого Рождества.

Жозефина положила трубку и побрела к балкону, своему привычному убежищу. Оттуда она смотрела на звезды. И если какая-то звезда мигала или проносилась вниз, она видела в этом знак, что ее услышали, что небо следит за ней. А сейчас встала на колени, сжала руки и, подняв глаза к небу, принялась молиться:

— Звезды, молю вас, сделайте так, чтобы я не была больше одинока, чтобы я не была больше бедна, чтобы я больше не мучилась… Я устала, я так устала… Звезды, один в поле не воин, а я совсем одна. Дайте мне покоя и сил, а еще дайте мне того, кого я жду украдкой. Мне все равно, будет он высоким или маленьким, богатым или бедным, красивым или уродливым. Дайте мне мужчину, который полюбит меня, и которого я полюблю. Если он будет грустить, я рассмешу его, если он растеряется, я подбодрю его, а если ему придется сражаться, я буду сражаться рядом с ним. Я не прошу невозможного, только мужчину, просто мужчину, потому что, вы же знаете, звезды, что любовь — величайшее из богатств… Любовь, которую можно получать и дарить. Я не могу обходиться без нее… — Она склонила голову к бетонному полу и замерла в бесконечной молитве.

Контора Марселя Гробза располагалась по адресу авеню Ниель, 75, между площадью Этуаль и окружной дорогой. «Район шик-блеск, здесь прямо-таки пахнет деньгами», — говорил Марсель знакомым, а когда оставался наедине с Рене, добавлял: «взято за гроши, а вернется сторицей».

В свое время, много лет назад, он купил это трехэтажное здание с мощеным двориком, прельстившись раскидистой глицинией, которая увивала стены. Еще молодой в те годы Марсель Гробз подыскивал достойное и благовидное помещение для своего предприятия. «Боже милосердный! — воскликнул он, увидев это чудо, предлагавшееся за бесценок. — То, что надо!», и возрадовался, как блоха, впившаяся в шелудивого пса. «Здесь прям как в монастыре кармелиток! Здесь ко мне будут относиться с почтением и подождут, ежели я задержусь! Это место так и пышет гостеприимством, атмосферой загородного дома, честностью и процветанием».

Он купил все: и дом, и мастерскую, и двор с глицинией, и старые конюшни с разбитыми окнами, из которых сделал подсобные помещения.

Именно здесь, на авеню Ниель, 75, его дела пошли в гору.

И здесь же в один прекрасный день 1970 года он впервые увидел Рене Лемарье, совсем юнца, моложе его на десять лет, с тонкой девичьей талией и мощными плечами атланта. Бритый череп, сломанный нос, кирпично-красная физиономия. Парень что надо, думал Марсель, выслушивая соображения Рене, который пришел к нему наниматься на работу. «Не хочу хвастаться, но я умею абсолютно все. И я не из тех, кто бьет баклуши. Фамилия у меня не из благородных, и политехов я не кончал, но я вам пригожусь! Возьмите меня на испытательный срок — сами же потом будете меня просить остаться».

Рене, как оказалось, недавно женился. Его молодая жена Жинетт, маленькая смешливая блондинка, поступила на работу в мастерскую под начало мужа. Она водила микроавтобус, печатала на машинке, считала и пересчитывала контейнеры, проверяла их содержимое, хотя раньше мечтала стать певицей и даже пела на подпевках у Патрисии Карли, но встретив Рене, была вынуждена выбирать между ним и микрофоном. Она выбрала Рене, но порой, не в силах больше терпеть, подвывала: «Постой, постой! Не подходи! Я умоляю, пощади! С дррругой делить тебя не в си-и-лах! Пойми же милый! Она кр-р-расива и богата, а я в одном лишь винова-а-ата: люблю тебя, люблю-у-у!!!», и голос ее звенел под сводами мастерской. Она воображала толпу преданных почитателей у своих ног. Кстати, Жинетт была на подпевках еще и у Сильви Вартан, Роки Волкано и Дика Риверса. Так что по субботам Рене и Жинетт устраивали вечера караоке. Жинетт одевалась в стиле шестидесятых, носила балетки и брючки-корсары, а причесывалась как Сильви в эпоху, когда та носила маленькое синее платье и маргаритку за ухом. У нее была целая коллекция журналов «Привет, друзья» и «Мадемуазель в нежном возрасте», и она любила листать их, когда впадала в ностальгические настроения.

Марсель пустил Рене с Жинетт в помещение над конюшней, которое они переоборудовали в приличное жилье. Они вырастили там троих детей — Эдди, Джонни и Сильви.

Нанимая Рене на работу, Марсель не сразу решил, на какую должность его определить. «Я начинаю, и вы со мной будете начинать!» С тех пор они сплелись воедино, как узловатые ветви глицинии.

Конечно, вне работы они виделись не слишком часто, но дня не проходило, чтобы Марсель не заглянул поприветствовать Рене, который в спецовке и с вечным чинариком в зубах отвечал ему: «А сам-то как, старик?»

Рене вел учет товара, записывал входящие и исходящие грузы, отслеживал распродаваемый и неходовой товар, от которого необходимо было избавиться: «Вот эту штуку надо срочно уценить и объявить товаром месяца. Тогда ты запросто сможешь ее втюхать всяким мажорам и пижонам, которых в твоих магазинах пруд пруди, а я не хочу ее больше видеть. А если ты запустил ее в производство в каком-нибудь Там-Сям-Янге, заканчивай это дело. А не то останешься без штанов, придется тебе в метро чечетку отбивать, чтоб подзаработать. С какого перепугу ты заказал целых тридцать поддонов, у тебя в голове опилки, что ли?»

Марсель подмигивал ему, все выслушивал и почти всегда следовал совету Рене.

Кроме управления складом на авеню Ниель, Рене контролировал поставки товаров в парижские и провинциальные магазины, следил за остатками и дозаказывал недостающую продукцию и ту, запасы которой подходят к концу. Каждый вечер, перед уходом с работы, Марсель заходил на склад, чтобы выпить с Рене бокальчик красного. Рене доставал колбасу, камамбер, багет, соленое масло, и друзья болтали, любуясь глицинией за окнами мастерской. Они помнили ее тоненькой, робкой, несмелой, а сейчас, тридцать лет спустя, она, пышными кольцами благополучия радуя глаз, обвила весь двор.