Прекрасные неудачники - Леонард Коэн

– Я люблю тебя, Эдит.

– Я люблю тебя, Ф.

– И я люблю твоего мужа.

– Я тоже.

– Все не так, как я планировал, но теперь я знаю, что будет.

– Я тоже, Ф.

– О, Эдит, что-то раскрывается в сердце, шепот редкой любви, но я никогда не смогу ее осуществить. Я молюсь, чтобы смог твой муж.

– Он сможет, Ф.

– Но он сделает это один. Он сможет сделать это только один.

– Я знаю, – сказала она. – Нас не должно быть с ним.

Великая печаль настигла нас, когда мы смотрели на океан, – обезличенная печаль, которой мы не владели и которую не могли назвать своей. Неугомонная вода то тут, то там удерживала лунный осколок. Мы попрощались с тобой, старая любовь моя. Мы не знали, когда и как завершится расставание, но началось оно тогда.

В дверь светлого дерева профессионально постучали.

– Это, должно быть, он, – сказал я.

– Нам нужно одеться?

– Не стоит труда.

Нам даже не пришлось открывать дверь. У официанта был ключ-вездеход. Он был усат, в старом плаще, но под ним абсолютно гол. Мы повернулись к нему.

– Вам нравится Аргентина? – вежливо начал я разговор.

– Мне не хватает только новостей, – ответил он.

– А парадов? – предположил я.

– И парадов. Но все остальное у меня здесь есть. Ах!

Он заметил наши покрасневшие органы и принялся с большим интересом их оглаживать.

– Чудесно! Чудесно! Я вижу, вы отлично подготовились.

Дальше было всякое старье. В мои намерения не входит минутным описанием тех излишеств, которым мы с ним предавались, усиливать боль, что, возможно, осталась с тобой до сих пор. Чтобы ты за нас не беспокоился, я, пожалуй, скажу, что мы действительно хорошо подготовились, и почти не сопротивлялись его омерзительно возбуждающим приказам, даже когда он заставил нас целовать плетку.

– У меня для вас есть лекарство, – сказал он наконец.

– У него для нас есть лекарство, Эдит.

– Валяй, – устало ответила она.

Из кармана плаща он выудил кусок мыла.

– Втроем в ванне, – весело сказал он со своим сильным акцентом.

Так что мы с ним отправились плескаться. Он намылил нас с головы до ног, всю дорогу вещая об особых свойствах мыла, которое, как ты теперь должен понимать, было сделано из расплавленной человеческой плоти[197].

Кусок сейчас у тебя. Нас им крестили – твою жену и меня. Интересно, что ты с ним сделаешь.

Видишь, я показал тебе, как это происходит, от стиля к стилю, от поцелуя к поцелую.

Но есть и еще – есть история Катрин Текаквиты, – ты все получишь.

Мы устало вытерли друг друга роскошными гостиничными полотенцами. Официант очень бережно обращался с нашими телами.

– У меня таких миллионы, – сказал он без намека на ностальгию.

Он скользнул в свой плащ и некоторое время провел перед зеркалом от пола до потолка, играя с усами и скашивая челку на лбу так, как ему нравилось.

– Не забудьте сообщить в «Полис Газетт». Насчет мыла поторгуемся позже.

– Подожди!

Когда он открывал дверь, Эдит обхватила его за шею, повалила на сухую постель и ткнула его замечательную голову себе в грудь.

– Зачем ты это сделала? – спросил я, когда официант оцепенело ушел, и ничто уже не напоминало о нем, кроме неясного зловония его сернистых газов.

– Какую-то секунду я думала, что он А.

– О, Эдит!

Я упал на колени перед твоей женой и припал ртом к пальцам ее ног. В комнате был бардак, пол заляпан лужами жидкости и мыльной пены, но она возвышалась над всем этим, как прекрасная статуя с эполетами и кончиками сосков из лунного света.

– О, Эдит! Неважно, что я сделал с тобой, сиськи, пизда, гидравлические повреждения ягодиц, все мои пигмалионовы подделки, все это ничего не значит, теперь я знаю. Прыщи и все прочее, ты была вне досягаемости, недоступна моим инструментам. Кто ты?

–

– Ты не шутишь? Тогда я достоин лишь сосать пальцы на твоих ногах.

– Ай.

Гораздо, гораздо позже.

Я помню как ты, старый товарищ, рассказывал мне однажды о том, как индейцы смотрели на смерть. Индейцы верили, что после физической смерти дух проделывает долгий путь на небеса. Это было трудное, опасное путешествие, и многие не заканчивали его. На бревне нужно было пересечь коварную реку, мчавшуюся через пороги. Огромная собака с воем набрасывалась на путника. Дальше его ждала прямая дорога танцующих валунов, которые сталкивались друг с другом, в порошок стирая странника, не сумевшего танцевать с ними. Гуроны верили, что в конце дороги стоит хижина из коры. В ней живет Оскотарах, что значит «Протыкающий Голову». Его задачей было вынуть мозги из черепов всех, кто проходил мимо – «как необходимая подготовка к бессмертию».

Спроси себя. Может, этот шалаш, где ты страдаешь, – хижина Оскотараха? Ты не думал, что это такая долгая и грубая операция. Снова и снова тупой томагавк копошится в овсянке. Лунный свет хочет залезть тебе в череп. Искрящиеся дорожки ледяного неба желают течь сквозь твои глазницы. Зимний ночной воздух – как «алмазы, выдержанные в растворе», он хочет затопить пустой сосуд.

Спроси себя. Может, я – твой Оскотарах? Молю, чтобы было так. Хирургическое вмешательство в самом разгаре, милый. Я с тобой.

Но кто оперирует Оскотараха? Осознав вопрос, поймешь мою пытку. За собственной операцией мне пришлось отправиться в благотворительную палату. Шалаш чересчур одинок для меня: я должен был обратиться к политике.

Большой палец левой руки – все, от чего избавила меня политика. (Мэри Вулнд – все равно.) Большой палец левой руки, вероятно, в эту самую минуту гниет где-нибудь на крыше в центре Монреаля, или ошметки его – в копоти жестяной трубы. Вот моя рака. Сострадание, старый друг, сострадание к атеистам. Шалаш очень мал, а нас, жаждущих неба в головах, очень много.

Но вместе с моим большим пальцем исчезло и металлическое тело статуи Королевы Англии на улице Шербрук – мне больше нравится «рю Шербрук».

БАБАХ! ШЬЮИТЬ!

Все части полого величавого тела, что так долго валуном лежало в чистом потоке нашей крови и фатума, – ПЛЮХ! – да еще большой палец одного патриота.

Какой дождь лил в тот день! Все зонтики английской полиции не в силах были спасти город от перемены климата.

QUEBEC LIBRE!