Всего один день - Гейл Форман

— У тебя часы есть? — интересуется он. — А то мой телефон сдох.

Я встаю и показываю ему коробку с будильниками, которые я убрала обратно в шкаф.

— Выбирай.

Он долго рассматривает коллекцию и останавливается на часах ар-деко из красного дерева сороковых годов прошлого века. Я показываю, как они заводятся. Ди спрашивает, как поставить будильник. Я объясняю. Он заводит его на пять пятьдесят и говорит, что к шести ему на работу в столовку. Читаем мы обычно не дольше получаса, так что я не знаю, зачем ему заводить будильник. Но молчу. На эту тему. И на тему его работы, хотя мне и любопытно.

Ди садится на стул возле моего письменного стола. Я — на свою кровать. Он берет со стола тубус с плодовыми мушками и рассматривает их с некоторым удивлением.

— Это дрозофилы, — объясняю я. — Я развожу их для уроков биологии.

Он качает головой.

— Если не хватит, обращайся, у моей мамочки на кухне их полно.

Я хочу спросить, где эта кухня. Откуда он. Но мне кажется, что Ди к этому не расположен. Или я. Может, заводить друзей — это особый навык, а я тот урок пропустила.

— Ладно, пора работать. До встречи, дроздофилы, — говорит он насекомым. Я не поправляю.

Мы читаем начало «Зимней сказки», там хорошая сцена, когда Леонтес психует, подозревая Гермиону в измене. Когда мы заканчиваем кусок, Ди убирает Шекспира, и я думаю, что он сразу пойдет, но он достает другую книгу, некого Маркузе[36]. И бросает на меня мимолетный взгляд.

— Налью еще чаю, — говорю я.

И мы молча занимаемся. Это прикольно. В пять пятьдесят звонит будильник, Ди собирается на работу.

— В среду? — спрашивает он.

— Да.

Через два дня все повторяется, печенье, чай, он здоровается с «дроздофилами», читаем вслух Шекспира, молча учимся. Не разговариваем. Просто работаем. В пятницу в комнату входит Кали. Она впервые видит в моей комнате Ди — да и вообще кого-либо — и пристально смотрит на него. Я представляю их друг другу.

— Привет, Ди. Рада познакомиться, — она внезапно начинает заигрывать.

— Нет, это я рад, — отвечает он с преувеличенным воодушевлением.

Кали смотрит на него и улыбается. Потом подходит к шкафу и достает бежевое пальто и рыжевато-коричневые замшевые ботинки.

— Ди, можно у тебя кое-что спросить? Как думаешь, эти ботинки можно надеть с этим пальто? Не слишком однотонненько?

Я смотрю на Ди. На нем светло-голубые спортивные штаны и футболка, на которой блестками написано «Я ВЕРЮ». Я уж не знаю, почему Кали признала его экспертом в сфере моды.

Но Ди сразу включается:

— Ой, детка, ботинки отличные. Может, мне даже придется их у тебя отобрать.

Я несколько шокирована. Ну, я давно поняла, что он нестандартной ориентации, но впервые слышу его пародийно-гламурный гейский говор.

— Ой, нет, — отвечает Кали, и теперь к ее странной манере ударять слова добавляется легкая интонация калифорнийской тупой блондинки. — Они мне обошлись баксов в четыреста. Можешь просто поносить взять.

— Ах, какая ты куколка. Но у тебя-то ножки как у Золушки, а у старины Ди — как у ейных страшных сводных сестер.

Кали смеется, они еще какое-то время говорят о моде. Мне как-то не по себе. Я, наверное, никогда и не задумывалась, что Ди этим так интересуется. А Кали сразу поняла. У нее как будто специальный радар есть, благодаря которому что-то понимаешь о людях и можешь с ними подружиться. Меня-то одежда не интересует, но сегодня, когда звенит будильник и Ди начинает собираться, я показываю ему последнюю юбку, которую прислала мне мама, и интересуюсь, не слишком ли она, на его взгляд, строгая. Но Ди на нее едва смотрит.

— Нормальная.

После этого Кали начинает появляться чаще, они устраивают «Проект Подиум», и Ди разговаривает с ней этаким голоском. Я списываю это просто на то, что у них общая тема для разговора. Но потом, через несколько дней, на выходе мы сталкиваемся с Кендрой, я их знакомлю. Кендра оценивает его, как обычно, улыбается, как стюардесса, тоже как обычно, и спрашивает, откуда Ди.

— Из Нью-Йорка, — отвечает он. Я задумываюсь. Мы с ним знакомы уже почти три недели, и только сейчас я начинаю узнавать основные факты из его биографии.

— А именно?

— Из центра.

— А именно?

— Бронкс.

Улыбка стюардессы пропадает, губы вытягиваются в тонкую линию, как будто ее нарисовали карандашом.

— Типа из Южного? Ты, наверное, очень рад, что попал сюда.

Теперь Ди окидывает Кендру оценивающим взглядом. Они смотрят друг на друга как собаки, наверное, из-за того, что оба темнокожие. У него откуда-то берется новый голос, не тот, каким он говорил со мной или Кали.

— Ты из Южного Бронкса?

Кендре это даже слышать как-то противно.

— Нет! Из Вашингтона.

— Где постоянно дожди и дерьмище?

Дожди и дерьмище?

— Нет, не штат Вашингтон. Столица.

— А. У меня там кузены живут. В Анакостии. Черт, будь здоров там районы бандитские. Даже хуже, чем наш. И стреляют в школе каждую адову неделю.

Кендра в ужасе.

— Я в Анакостии не бывала ни разу. Я живу в Джорджтауне. А училась в «Сидвел френдз», той же школе, что и дочери Обамы.

— А я в «Саут-Бронкс-Хай». Самая дебильная школа в Америке. Слыхала о ней?

— Нет, боюсь, что нет, — она бросает взгляд на меня. — Ну, мне надо идти. Мы скоро с Джебом встречаемся. — Джеб — это ее новый парень.

— Ну, до встречи, подружка, — кричит Ди, когда Кендра скрывается в своей комнате. Ди надевает рюкзак, сотрясаясь от смеха.

Я решаю проводить его до столовой, может, и поем там для разнообразия. Одной ужинать отстойно, но не вечно же бурито из микроволновки питаться. Когда мы спускаемся, я спрашиваю Ди, действительно ли он учился в «Саут-Бронкс-Хай».

Отвечает он снова голосом Ди. По крайней мере того Ди, которого я знаю.

— Я не уверен даже, существует ли такая. Я ходил в спецшколу. А потом меня выцепили — со стипендией — на подготовительный курс в одну частную, которая даже подороже будет, чем «Сидвел френдз». Вот тебе, Мисс Спесивость.

— Почему же ты не сказал ей, где учился?

Ди смотрит на меня и отвечает — снова тем же голоском, которым разговаривал с Кендрой.

— Ну, если уж телочки так хотят видеть во мне отребье из гетто… — он делает паузу и переключается на слащавую и развязную гейскую интонацию — или супергомика… — следующее он говорит глубоким голосом, каким читает Шекспира, — я не возьму на себя обязанность лишать их этих иллюзий.