Неосторожность - Чарльз Дюбоу

Она звонит мне, когда приходит Гарри. Я прошу передать, чтобы он подождал. У меня нет никаких особенно срочных дел, но я хочу, чтобы он попотел под кошачьим взглядом Мэрибет. Вскоре я прошу ее впустить его. То, как Гарри выглядит, меня ужасает. Он изможден, будто неделю не спал и не мылся. Одежда измята. Его природное изящество сменилось тяжеловесностью, которой я прежде за ним не замечал.

– Спасибо, что согласился встретиться, Уолт. Я прямо из аэропорта.

Я молча поворачиваюсь на стуле, соединив кончики пальцев. Я не встаю пожать протянутую им руку. Гарри убирает ее и смотрит на меня с осторожностью, осознавая мою враждебность, но понимая, что я – его единственный собеседник; ему нужно подчиниться мне. Я указываю ему на стул, и он садится.

– Как она, Уолт? Как Джонни?

Меня не интересуют любезности. Я поднимаю брови и, придав голосу ровное звучание, атакую:

– Ты действительно сделал то, что думает Мэдди? У тебя был роман?

Гарри с усилием произносит:

– Да.

Его крупная голова опущена. Я пользуюсь преимуществом. Я знаю, это с моей стороны почти трусость, но не могу удержаться:

– И ты признался в этом Мэдди?

– Нет.

– Ясно.

– Она не дала мне возможности.

– Она не хочет с тобой общаться.

– Но мне нужно с ней поговорить.

– Зачем, скажи на милость? Чего ради? Прости, Гарри, но я не уверен, что это приведет к чему-то хорошему. Ты только что признал, что у тебя был роман. Мэдди сказала мне, что прямо спрашивала тебя об этом месяц назад, и ты все отрицал. Ты солгал ей. В лицо. Она очень умна и проницательна. Мэдди, вероятно, простила бы тебя, если бы ты сказал ей правду – тогда. Ты знаешь, как важна для нее честность. И как она презирает обман. Уж ты-то должен был это понять за годы.

Я вижу, как мои слова ранят его. Мне неловко это признавать, но я надеялся, что так и получится.

– Да, да. Я все это знаю. Но она же моя жена. Джонни мой сын. Я люблю ее. Я его люблю. Я их обоих люблю.

– Ну, об этом надо было думать прежде, чем заводить роман, – усмехаюсь я, позволяя себе немного открытых эмоций. – И с кем, могу ли я осведомиться, у тебя был роман?

Я сознательно произношу местоимение с нажимом.

Гарри молчит и смотрит в сторону. Я не давлю. С какой-то француженкой скорее всего. Если Мэдди захочет узнать, я потом выясню. У нас есть люди, выполняющие подобную работу. Сейчас это неважно.

Он смотрит на меня, у него яростно горят глаза. Голос тихий:

– Мне нужно поговорить с Мэдди, Уолтер. Если ты не прекратишь заговаривать мне зубы, я просто поеду к тебе и найду ее.

Я вздыхаю.

– Слушай, Гарри, я знаю, что тебе известно, где я живу. Но почему, как ты думаешь, ты встречаешься сначала со мной, а не с ней? Если бы Мэдди хотела тебя видеть, ты бы сейчас разговаривал с ней, а не со мной. Суть в том, что она не желает тебя видеть.

– Я тебе не верю.

Самым спокойным голосом я отвечаю:

– Честно говоря, мне плевать, что ты думаешь. Мэдди просила меня быть посредником. Не официально, конечно. Я не специалист по бракоразводным делам. Но я ее поверенный, как ты знаешь, и ее друг.

– Развод? Она думает о разводе?

– Не знаю, но я бы этого не исключал.

– Поясни, почему?

– Поясняю: потому что ты облажался. По-крупному.

– Да, Уолт. Поэтому я и пришел. Что я могу сделать? Мне нужно с ней увидеться, побеседовать.

– Мы ходим кругами. Ты признал в разговоре со мной, что у тебя был роман, ты солгал Мэдди. Нарушил свой брачный обет и, самое главное, растоптал ее доверие и ее сердце. Allegans suam turpitudinem non est audiendus, – несколько помпезно добавляю я.

– Что?

– Это переводится, как «того, кто сам заявляет о своем бесчестии, слушать не следует».

Я знаю, это слишком, но удержаться не могу.

Гарри смотрит на меня отчасти с удивлением, отчасти с презрением.

– Ты хочешь сказать, что я не имею права поговорить с женой?

Я вижу, как под его пиджаком вздуваются мускулы, а руки сжимаются в кулаки.

– Я этого не говорил.

Он резко встает:

– Это безумие!

Я не шевелюсь. Больше всего ему бы хотелось ударить меня. Вместо этого я разряжаю ситуацию.

– Психическое здоровье мы тут не обсуждаем. Слушай, если есть кто-то, кого это все приводит в отчаяние, то это я, – говорю я немного неискренне. – Я меньше всего хотел, чтобы вы двое оказались в таком положении. Но это случилось. И, будем говорить прямо, по твоей, черт тебя подери, вине. Так что, если уж мы взялись говорить о психическом здоровье, то позволь тебе заявить, в сугубо немедицинском смысле, что ты спятил.

Гарри снова садится, он побежден. Ему расхотелось драться.

– Я знаю.

Помолчав, он поднимает голову и спрашивает:

– И что, по-твоему, мне нужно делать?

Меня в этот момент разрывает на части. Я мог бы дать совет, даже утешение, но…

– Прости. Я не знаю. Я только могу сказать, что, если Мэдди передумает, она тебе сообщит.

Он пропускает удар.

– А Джонни? У меня разве нет права видеться с ним?

– И опять же, это решать не мне.

Он не двигается; его большие руки висят между коленями.

– Господи, – шепчет Гарри.

– Слушай, мне жаль, что я ничем не могу помочь, но у меня назначена встреча, – лгу я.

Он смотрит на меня, сбитый с толку.

– Да, конечно.

Гарри встает и протягивает мне руку. Я, не подумав, пожимаю ее.

– Спасибо, что согласился встретиться. Я очень тебе благодарен. Представить не могу, как нелегко тебе все это дается.

– Да ладно, – отвечаю я, улыбнувшись. – Жаль, что больше ничем не могу помочь.

– Ты сообщишь Мэдди, что я заходил, да? Скажешь, что я хочу с ней повидаться?

– Разумеется.

Он поворачивается, чтобы уйти.

– Еще кое-что, Гарри. Если ей или мне понадобится с тобой связаться, где тебя искать?

Гарри слабо улыбается:

– Не знаю, Уолт. Я пока так далеко не заглядывал. Видимо, надеялся, что буду с Мэдди и Джонни, а теперь не знаю. Я позвоню, хорошо?

Он уходит, я смотрю в его широкую спину. Я всегда так ему завидовал. Больше не завидую.