Одного человека достаточно - Эльс Бэйртен

Лили заходит на кухню.

– Я поела у Жюльетты. Она сама предложила, конечно же, я согласилась. Тебе привет от нее. Что, не веришь мне?

Я молчу, и она замолкает. Я зажигаю плиту, раскладываю мясо для готовки. Сперва немного масла на сковороду.

– Вы все думаете, она сахарная. Если тебе интересно: она прекратила этот свой цирк.

– Цирк?

– Ну задыхаться, почти терять сознание, все такое, у мамы раньше тоже было что-то подобное. Когда она стала директором музея, с этим было покончено. Папа сказал ей, ты теперь директор, ты не можешь позволить себе это безобразие. Я показала Жюльетте специальную гимнастику.

Гимнастику??

– А ты думаешь, можно остаться здоровой, целыми днями, сидя на стуле у окна? Я ей пару раз показала, и она быстро запомнила. Три раза в день, сказала я.

– И она просто так делает, что ты ей говоришь?

– Ну ты же сам тренируешься? И как! Если бы я не знала правду, я бы подумала, что ты чемпионом мира хочешь стать, а не к дурацкой ярмарочной гонке готовишься. Ты каждый день на велосипеде, каждый, Вилфрид, и ты уже несколько месяцев не брал в рот пива. И не пора ли уже положить мясо на сковородку?

Она стоит, прислонившись к двери. Волосы на плече, взгляд устремлен на меня. Не всегда и не все кончается хорошо, девочка. Но я тебе этого не скажу. Я тебе не мама и не папа. И да, я теперь знаю, где он. Для ребят из «Де Газетт» найти его никакой трудности не составило. Особенно если учесть, что у них есть источник в полиции, который может отыскать любого бельгийца. Он живет в Фурстрейке^[27]. Не в собственном доме, да, в доме другой женщины. Должно быть, большая у него любовь, раз так быстро переселился. И я задаюсь вопросом: раз полиция смогла его легко найти, может, ее мама тоже его нашла. Не мое дело, почему она не сказала об этом Лили. Мне надо думать о гонке, да в конце концов, мне надо держать на плаву кафе. Но все же я почти набрал его номер. Хватит играть в жмурки, зажигаем свет, Алессандро, или, может быть, все же Александер?

– Да я просто дразню тебя с твоей гонкой, Вилфрид.

Я удивленно поднимаю на нее глаза. Она что, извиняется? А я думал, она грубиянка.

Я смеюсь.

– А я, между прочим, мог им стать.

– Кем? Чемпионом мира? Ты?

И я рассказываю. От Ферплаатсена до велосипеда, висящего над стойкой. Когда я заканчиваю, она глубоко вздыхает.

– Вот для чего крюки в стене. Почему ты их не вытащишь? Подкрасишь сверху, и будет у тебя красивая стойка. Ты же не собираешься опять вешать на них велосипед? Я буду петь, пока не помру, я так и сказала Жюльетте. Даже когда состарюсь и ссохнусь, а голос начнет скрипеть, как старые ворота у сарая, меня все равно никто не заткнет.

Она смотрит на меня и вздыхает.

– Надеюсь, она не забудет про гимнастику.

Я вообще-то не любопытный. Просто по привычке ехал утром, еще до рассвета, по ее улице. И раз уж я тут, почему бы и не глянуть. Даже если не на что будет смотреть. Жюльетта почти не встает со своего стула, с какой стати ей начинать делать гимнастику. Я быстро прячусь за куст и жду. Конечно, выглядит смешно. То есть я же сижу в кустах. На случай если кто-то на меня наткнется, я заготовил легенду. Острая диарея. На общественной земле можно иметь сколько угодно острых диарей, никто за это тебя не накажет.

Раздвигаются шторы. Вот и она. Бросает взгляд из окна. Ничего еще не видно, конечно же. Время садиться на стул. Нет. Она продолжает стоять. Раскидывает руки. И да, машет ими в воздухе. Мои глаза выпали бы из орбит, если бы могли.

Невероятно, ну и пигалица. Пока я месяцами набираюсь смелости, она просто заходит к Жюльетте, садится с ней за стол, показывает ей гимнастику. И ведь ее никто этому не учил. Не учил, что делать и говорить, и о чем нужно молчать.

Ну а я?