Туарег - Альберто Васкес-Фигероа

– Если они заподозрят, что я выступаю в роли шпиона, эти туареги перережут мне горло.

– Зато, если они этого не сделают, станешь капралом. – Малик сунул ему в руку ком мятых банкнот: – Убеди их этим.

Старший сержант Малик эль-Хайдери хорошо знал туарегов и их рабов. Он только-только начал засыпать, когда услышал шаги перед своей палаткой.

– Сержант!

Он высунул голову и не удивился, столкнувшись с черной улыбающейся физиономией.

– Гвельта гор Хуэйлы. Рядом с могилой Ахмада эль-Айнина, отшельника.

– Ты знаешь, где это?

– Сам я там не бывал, но мне объяснили, как добраться.

– Это далеко?

– Полтора дня.

– Предупреди капрала. Выступаем на рассвете.

Улыбка негра стала еще шире, и он лукаво заметил:

– Теперь я капрал… Первый капрал.

Малик улыбнулся в ответ:

– Ты прав. Отныне ты первый капрал. Позаботься о том, чтобы все было готово, как только взойдет солнце… И принеси мне чай за пятнадцать минут до этого.

Пилот вновь отказался.

– Послушайте, лейтенант… – повторил он. – Мы пролетели над этими барханами на высоте меньше ста метров. Мы бы сумели разглядеть даже крысу, если бы в этом проклятом месте водились крысы, но там ничего не было. Ничего! – убежденно заявил он. – Вы представляете себе, какой след оставляют на песке четыре верблюда? Если бы они прошли, мы бы что-нибудь заметили.

– Нет, если этих верблюдов ведет туарег, – возразил Разман, уверенный в своих словах. – И тем более если это как раз тот туарег, которого мы ищем. Наверняка он не позволяет верблюдам идти друг за другом – в этом случае они протопчут тропинку, которую можно разглядеть, – только в ряд по четыре, так что их ноги не слишком глубоко погружаются в плотный песок здешних барханов. А если песок мягкий, то ветер стирает следы меньше чем за час. – Он сделал паузу, во время которой летчики выжидательно на него смотрели. – Туареги путешествуют ночью и останавливаются с рассветом. Вы же никогда не взлетаете раньше восьми утра, а следовательно, вы долетели до эрга уже ближе к полудню… За эти четыре часа на песке не остается ни одного следа верблюда.

– А они? Четыре верблюда и два человека… Они-то куда деваются?

– Да будет вам, капитан! – воскликнул Разман, разводя руками. – Вы облетаете каждый день эти барханы. Сотни, тысячи – может, миллионы! – барханов. И вы хотите заставить меня поверить в то, что там не смогла бы замаскироваться целая армия? Какое-нибудь углубление, светлая ткань, немного присыпанная песком, – и порядок…

– Ладно… – сдался пилот, который говорил первым. – Я полностью с вами согласен… Чего вы в таком случае хотите? Чтобы мы летали, продолжая терять время и тратить топливо? Мы их не найдем, – упорствовал он. – Никогда не найдем!

Лейтенант Разман отрицательно покачал головой, успокаивая их, и подошел к большой карте района, висевшей на стене ангара.

– Нет… – сказал он. – Я не хочу, чтобы вы не вернулись в эрг, я хочу, чтобы доставили меня в настоящую «пустую землю». Если мои расчеты верны, они уже добрались до равнины. Вы могли бы там приземлиться?

Пилоты переглянулись, и было ясно, что предложение пришлось им не по душе.

– А вы имеете представление о том, какова температура на этой равнине?

– Конечно… – ответил лейтенант. – В полдень песок может нагреться до восьмидесяти градусов.

– А знаете ли вы, что это означает для таких старых самолетов в скверном состоянии, как наши? Проблемы охлаждения мотора, турбулентности, непредвиденных воздушных ям и, самое главное, зажигания… Конечно, приземлиться-то мы бы еще смогли, но рискуем уже больше не взлететь. Или же взорваться, когда вновь запустим двигатель… – Пилот рубанул воздух рукой в знак того, что его решение окончательное. – Я отказываюсь.

Было ясно, что напарник разделяет его точку зрения. И все-таки Разман продолжал настаивать:

– Даже если приказ последует сверху? – Он инстинктивно понизил голос. – Вам известно, кого мы ищем?

– Да, – ответил тот, у которого был певучий голос. – До нас доходили слухи, однако это проблемы политиков, в которые не следует вмешивать нас, военных. – Он сделал паузу и широким жестом обвел карту: – Если мне прикажут приземлиться в любой точке этой пустыни, потому что мы ведем войну или к нам вторгся неприятель, я приземлюсь, не колеблясь ни секунды. Но я не стану этого делать ради охоты на Абдуля эль-Кебира, потому что знаю, что он никогда бы меня о чем-то подобном не попросил.

Лейтенант Разман замер и невольно украдкой бросил взгляд на механиков, которые копошились в противоположном конце просторного ангара, готовя аппараты к полету. Снова понизив голос, он предупредил:

– Вы только что высказали опасную мысль.

– Знаю, – ответил пилот. – Но, по-моему, после стольких лет уже пора бы выразить, что мы чувствуем. Если вы не схватите его в Тикдабре, что, на мой взгляд, весьма проблематично, Абдуль эль-Кебир очень скоро вернется, и к тому времени каждому следует определить свою позицию.

– Похоже, вас радует, что мы его не нашли.

– У меня было задание – искать, и я искал его, как только мог. Я же не виноват, что мы его не нашли. В глубине души мне страшно подумать о том, что может произойти. Абдуль на свободе, а значит, возможно разделение страны, столкновения, а то и гражданская война. Такого своему собственному народу не пожелаешь.

Когда лейтенант Разман покинул ангар, направляясь к себе, он все еще обдумывал слова пилота, поскольку впервые было высказано предположение, которое пугало всех: гражданская война, столкновение двух лагерей одного народа, между которыми стоял один-единственный человек – Абдуль эль-Кебир.

После столетнего периода колониализма его народ не был поделен на четко определенные социальные классы: очень богатых и очень бедных. Они не укладывались в классические схемы развитых стран, согласно которым капиталисты, с одной стороны, а пролетариат – с другой, сталкиваются в смертельной схватке, отстаивая превосходство своих идеалов. Для них же, с семьюдесятью процентами неграмотного населения и распространенной традицией подчинения, по-прежнему оставалась важной харизма человека, его способность увлекать за собой и то, какой отзвук его слова находят в глубине их сердец.

А уж в этом, насколько Разману было известно, Абдуль эль-Кебир имел все шансы на успех, поскольку, благодаря его одухотворенному и открытому лицу, внушающему доверие, и ораторским способностям, народ был готов следовать за ним куда угодно. В конце концов, ведь он выполнил свое обещание, приведя их из колониализма к свободе.

Лежа на кровати и уставившись невидящим взглядом на лопасти старого вентилятора, которому, несмотря на все усилия, не удавалось создать прохладу, Разман спрашивал себя, какова будет его позиция, когда настанет время выбора.