Дети пустоты - Сергей Волков

Уже поздно. Час ночи или около того. Мы с Сапогом чистим картошку в вагончике. На кухне в кафе холодно. Сегодня ночью обещали до минус сорока семи. По радио сказали, что это будет самый холодный день января в Чите за последние сто лет.

У нас в вагончике вовсю шурует обогреватель. Губастый, высунув язык, пристроился с фанеркой на коленях и пишет ценники. Сапог, конечно, предпочел бы не чистить картошку, а сидеть себе и выписывать циферки, но руки у него корявые, и пишет он с ошибками.

Мешок с картошкой стоит у стены. От него пахнет сырой землей. Мне нравится этот запах. В детдоме мы каждую осень ездили на поле копать картошку на зиму. Было весело — костер, шуршащие листья под ногами. Голубое небо над головой. И печеная картошка на десерт.

В вагончике нас только трое. Тёха по просьбе тети Розы чинит водопровод на складе у Чингиса. В том самом складе, куда мы разгружали тюки с фуры. Алик и Миша работают в кафе, монтируют кофе-машину У них сегодня последний день, завтра они уезжают в Каштак, это пригород Читы. Будут там ремонтировать квартиры.

Шуня осталась мыть посуду вместе с хозяйкой кафе. В моечной тепло, посуды мало. По идее Шуня уже давно должна была вернуться, но наверняка они с тетей Розой после работы пьют чай и болтают.

Через десять дней мы покинем Читу. Мне не очень хочется уезжать. Мне тут нравится. Посетителей в кафе с каждым днем становится все больше и больше. Тетя Роза уже пару раз заговаривала о том, что повысит нам зарплату, если мы останемся. Она не хочет искать других работников. Пообещала купить нам санитарные и трудовые книжки, чтобы мы могли работать легально. Шуня и Сапог будут официантами, мы с Губастым — помощниками повара, Тёха — завхозом. Поваром тетя Роза собирается взять китайца со смешным именем Ю-сунь.

Наш бригадир сказал, что подумает.

Сапог кидает очередную очищенную картофелину в кастрюлю с водой и говорит Губастому:

— Э, радио прибавь!

Радио — черный китайский приемник — стоит на полке возле забитого фанерой окна. Фанера — это для тепла. Из маленького динамика звучит песня:

«Гитар, гитар, гитар, джамп ту май ягуар,

Бэби, ю хав э пассибилити плей ит виз ми».

Я английский язык терпеть не могу. Почему мы должны его учить? Нам училка говорила, что английский — язык международного общения. А мы ей — почему? Почему англичане и все остальные русский не учат? А она нам — так сложилось. Англия — передовая страна, а Россия нет. Но мы все равно этот дурацкий язык не учили. И поэтому я ничего не понимаю в песне. Ягуар какой-то, бэби… Фигня, наверное, про любовь.

Бухает входная дверь. Она на пружине — Тёха приделал — и обита старой телогрейкой. На телогрейке все время толстый слой пушистого инея. Я его один раз, когда никто не видел, лизнул. Думал — как мороженое, а он оказался кислым.

Клубы пара влетают в вагончик, и мы не сразу замечаем Шуню. Она стоит у двери и упирается рукой в стену. Почему-то Шуня в синем халатике, в котором обычно моет посуду. И почему-то она плачет.

— Э, ты че? — удивляется Сапог.

Шуня заходится.

— И-и-и…

Это уже не плач — рыдание, нутряное, жуткое. Мы вскакиваем с мест, кидаемся к ней, задаем бестолковые вопросы:

— Что случилось? Кто тебя?

— Во-от! — она протягивает руку.

В руке носовой платок. На платке — кровавое пятно. От Шуни сильно пахнет спиртным. Покачиваясь и размахивая рукой с зажатым в ней платком, она делает шаг, другой. Идет враскоряку, как на ходулях. Возле стоящей на полу кастрюли ее вдруг сгибает пополам и рвет чем-то красным — прямо в чищеную картошку. Тяжелый запах ползет по вагончику.

— Э-э! — начинает Сапог и замолкает.

Мы все растеряны. Мы ничего не понимаем. Точнее, не понимаем умом. Но подсознательно уже догадываемся, что случилось. И от этого теряемся еще больше.

Шуня валится на топчан, отворачивается к стене, подтягивает ноги, несколько раз всхлипывает.

— «Ай пат он май пиджамас энд гоу ту Багамас!» — голосит радио.

Губастый осторожно, на цыпочках подходит к Шуне и трогает ее за плечо:

— Ты в порядке?

Фраза эта, какая-то киношная, ненастоящая, неожиданно заставляет Шуню ответить.

— Они… — доносится сквозь всхлипывания, — они… эти… Алик… тетя Роза сказала… если я…

Постепенно из ее бессвязных слов складывается более-менее понятная картина…

Шуня домыла посуду. Алик и Михаил закончили работу. Тетя Роза пригласила Шуню в свой кабинет. Была ласкова, предложила выпить вина. Разговорились о жизни, о будущем. Тут тетя Роза начала жалеть Алика и Михаила. Мол, трудно мужикам. Приехали на заработки издалека. Жизнь тяжелая, только работа, работа, работа… Семьи далеко, неизвестно, увидятся ли они вообще когда-нибудь с женами и детьми. Ну а после этого предложила Шуне стать ее помощницей, вторым человеком в кафе, если… Если она будет ласкова с Аликом и Михаилом. Они хорошие мужики, не обидят. И от нее не убудет. Тут как раз пришли работники. С водкой. Предложили выпить за дружбу. Угощали Шуню конфетами. А потом тетя Роза ушла в зал…

В конце Шуня выдает:

— Алик этот… он сын ее… а Михаил… его брат… двоюродны-ы-ый…

И снова рыдает, уткнувшись в тощую подушку.

— «Нау ю хав но пассибилити плей ит виз ми!» — заливается радио.

Губастый хватает его и со всей дури бьет о стенку. Китайская машинка разлетается вдребезги. Наступает тишина.

— Так ты че… Ты целка, что ли? — спрашивает Сапог деревянным голосом. — Была…

Губастый разворачивается и бьет Сапога по лицу. Не кулаком — ладонью. В другое время за это Сапог Губастого урыл бы, но сейчас только отшатывается и молчит.

Бух! — хлопает дверь. Я в панике бросаюсь к загаженной кастрюле с картошкой за ножом. Я уверен — это пришли Алик с Михаилом. Зачем? Кто его знает…

Но нет, морозный пар рассеивается, и мы видим Тёху. Он сразу понимает, что что-то случилось. Принюхивается, обводит взглядом комнату, останавливается на лежащей Шуне. Она все еще вздрагивает, но плачет уже без звука.