Дети пустоты - Сергей Волков

Мы — дети солнца,

Мы — дети солнца,

Живем на лучшей

Из всех планет.

Мы — дети солнца,

А дети солнца

Должны нести тепло и свет.

Мы — дети солнца,

А дети солнца

Должны нести тепло и свет»[2].

Не глядя на нас, Тёха садится и закрывает глаза. Шуня смотрит на него и плачет…

* * *

У меня неожиданно дико начинает болеть голова. В глазах темнеет, все вокруг расплывается. Наверное, это из-за того удара монтировкой. Меня укладывают поперек сидений, Губастый бежит в туалет и приносит смоченную в воде тряпку. Где он ее взял — не знаю. От тряпки пахнет детдомовской столовкой.

Лежу, все как в тумане. Голоса прорываются сквозь него, но слов не разобрать — бу-бу-бу, и все. Я вспоминаю нашего учителя по истории, Виталия Валентиновича. Он был забавным дядькой, хотел во что бы то ни стало заставить нас выучить свой предмет и придумал новую методу. У нас полкласса было детдомовских, вторая половина — городские, из рабочего района. Почти у всех отцы или старшие братья сидели. Историю никто не учил — западло было разбираться во всех этих Изяславах, Святогорах… Или Святославах?

Тогда Валет, как мы прозвали историка, и сделал ход конем.

— Нравы в те далекие времена, когда создавалось первое крупное славянское государство, были дикие. Примерно такие же, как сейчас, — вещал Валет. — Прав был тот, кто сильнее. По версии, изложенной в летописной «Повести временных лет», северные славяне, называемые еще ильменскими, обратились через одного авторитетного человека по имени Гостомысл к крупному варяжскому пахану Рюрику…

После слова «пахану» в классе, помню, воцарилась изумленная тишина. Замолчали даже придурки на камчатке. Воспользовавшись этим, Валет зачастил:

— Варяги в то время держали мазу на всех торговых путях, ведущих из Северной Европы в богатые южные земли. Это были опытные бойцы, крутые и отмороженные на всю голову. Гостомысл заслал им маляву: «У нас беспредел творится, порядка нет. Канайте к нам и разложите все по понятиям». Рюрик и два его брата, имевшие погоняла Синеус и Трувор, основные среди заморских варягов, пришли на Русь, и начался большой кипеж. Беспредельщиков быстро погасили. Правда, Синеус и Трувор склеили в этой движухе ласты, но порядок в северных, новгородских землях установился суровый и правильный. Тем временем два авторитета из варягов, Аскольд и Дир, оторвались от пахана Рюрика и мотанули на юг, в Киев. Там они замочили местного князя и сами сели на княжеский престол. Рюрик в Новгороде был недоволен — купцы приходили к нему и жаловались: «Конкретно лажа выходит. Аскольд с Диром нас щиплют, как кур. Не по понятиям это». Рюрик собрался идти гасить бывших подельников, но тут возбухнули дикие карелы — ну, типа наших кавказцев. В походе на них Рюрик и зажмурился. На сходке варяги выбрали основным реального пацана Олега Вещего. Такое погоняло он заслужил за крутую чуйку. Олег взял сына Рюрика, Игоря, собрал братву и отправился разбираться с беспредельщиками Аскольдом и Диром…

Весть класс слушал, как завороженный. Когда прозвенел звонок, никто не тронулся с места — Валет как раз рассказывал про «конкретную маруху княгиню Ольгу» и ее месть за мужа древлянам…

Боль чуть-чуть отступает. Мне становится весело — впервые с того момента, как вчера в вагончик вошла Шуня. Вспоминаю, как потом директриса устроила разборки с Валетом — его вломил кто-то из девок: «Как вы могли, Виталий Валентинович! Вы опозорили высокое звание российского учителя!» А Валет ей в ответку: «Зато теперь даже самый закоренелый двоечник у меня знает, кто такие князь Мал, сколько лет было Святославу на момент битвы с древлянами и как звали в крещении княгиню Ольгу».

И еще он сказал: «История России движется не по спирали. Весь мир вот по спирали, а мы своим путем. Мы — по кругу. Рассвет, обед, закат — и полночь, черная, как могила. Отпели казненных — и опять рассвет. Важно, чтобы наши дети это знали. А форма подачи — она тут не так важна».

Директриса, как это услышала, аж задохнулась. И убежала, дверью хлопнув. В общем, история дошла до РОНО и закончилась для Валета плохо — ему великодушно разрешили написать «по собственному желанию». Больше я его никогда не видел. А жаль, представляю, какую расписную телегу он бы задвинул про Петра Первого, например…

Глава двадцатая
Нашего полку прибыло…

Экспресс довозит нас до Шилки. Я к тому моменту уже оклемываюсь и могу ходить.

— Ты, это… держись, — говорит мне Губастый. — Немного осталось.

Киваю. Я бы рад держаться, только вот не знаю за что…

Выходим. Тёха, ведя Шуню за руку как маленькую, сразу двигает выяснять, откуда и когда идет поезд на Хабаровск. Оказывается, таких много. Ближайший подойдет к станции через час.

На небольшом базарчике неподалеку от путей покупаем новую одежду. Вообще-то больше всего она нужна Тёхе, но бригадир решает, что прибарахлиться нужно всем. Шмотки — пуховики, утепленные штаны — конечно, сплошь китайские, но теплые и практичные. Мы теперь похожи на отряд спецназа, выполняющий задание где-нибудь за Полярным кругом.

Возвращаемся на станцию. Я так понимаю, что Тёха больше не хочет рисковать, благо с деньгами напряга нет. Он подходит к начальнику поезда и предлагает за нас пятерых пятнадцать тысяч — по три на нос. Начальник секунду колеблется — и соглашается.

Грузимся в поезд. В купе. Будем ехать как белые люди.

— В сортир — по двое! — распоряжается Тёха. — И всё.

«И всё» означает, что больше никаких походов, никуда и никому. Хотя, я думаю, желающих и так не найдется — отучила нас эта дорога от гуляний-хождений.

Поезд трогается. Шуня лежит на нижней полке, отвернувшись к стене. Тёха сидит у нее в ногах, закрыв глаза. Сапог ложится напротив и сразу засыпает. Мы с Губастым забираемся на верхние полки. Я тоже не прочь покемарить, а Губастый открывает книжку. Он ее нашел на вокзале — лежала возле мусорки. Толстая такая книжка в серой обложке. Автор нерусский какой-то — Дж. Лондон, и название непонятное: «Морской волк». Как волк может быть морским? Хотя, может, это тюлень какой-нибудь. Я по телику видел, что бывают морские слоны, морские котики и даже морские львы. Может, и волк есть? Но я бы такое ни за что читать не стал, а вот Губастому все равно, лишь бы читать.

Полежав с закрытыми глазами, я протягиваю руку и касаюсь запястья Губастого.

— Слышь, че за книга?

Спрашиваю шепотом, чтобы никого не разбудить.

— Не понял еще, — тихо отвечает он. — Но есть прикольные моменты. Вот послушай: «Думаю о том, что никогда не умел по-настоящему ценить женское общество, хотя почти всю свою жизнь провел в окружении женщин. Я жил с матерью и сестрами и всегда старался освободиться от их опеки…» Тут дальше фигня всякая… А-а, вот! «Подобные воспоминания заставляют меня задуматься о другом. Где матери всех этих людей, плавающих на „Призраке“? И противоестественно и нездорово, что все эти мужчины совершенно оторваны от женщин и одни скитаются по белу свету. Грубость и дикость только неизбежный результат этого. Всем этим людям следовало бы тоже иметь жен, сестер, дочерей. Тогда они были бы мягче, человечнее, были бы способны на сочувствие. А ведь никто из них даже не женат. Годами никому из них не приходится испытывать на себе влияния хорошей женщины, ее смягчающего воздействия. Жизнь их однобока. Их мужественность, в которой есть нечто животное, чрезмерно развилась в них за счет духовной стороны, притупившейся, почти атрофированной…»