Из первых рук - Джойс Кэри

Впереди показался мой сарай. На крыше новая жестяная труба, из нее столбом дым. Стекла во всех окнах. Зеленые занавески. Странно. Я постучал в дверь, мне открыла Коукер.

— Хелло, Коуки.

— Мистер Джимсон? Откуда вы свалились?

— Из каталажки, моя милашка. — И я взглянул на нее. На восьмом месяце — не меньше, с первого взгляда; лицо сморщенное, как очищенный грецкий орех. Белое, как воск; лишь нос розовый, словно промокательная бумага. Видя, как обстоят дела с Коукер, я не мог завести разговор об Алебастре. На похоронах не принято говорить о деньгах и наградах.

— Как живешь, Коуки? — спросил я.

— Как видите, — сказала она.

— Как это вышло?

— А вы не догадываетесь?

— Я всегда говорил, что Вилли подлец.

— Оставьте Вилли в покое.

— Кто ж тебя закаруселил? Карусель?

— Никто меня не каруселил. Пусть бы попробовали. Вилли ни разу не сделал со мной ничего такого, чего бы я ему не позволила.

— Ты меня удивляешь, Коуки, — сказал я. И это была правда.

— Ах, что толку говорить с мужчиной! Мы были помолвлены целых два месяца. А Вилли такой... он не мог и минуты усидеть спокойно. А конкуренция! Я пошла на риск, вот и все. Такой девушке, как я, стоило рискнуть с таким роскошным парнем, как Вилли.

— Ты мне ни разу не написала.

И я подумал: сейчас она вспомнит о том письме и об Алебастре. Но она ответила, что не хотела меня беспокоить.

— Я знала, что вы не можете вернуть мне деньги.

— Что ж ты намерена теперь делать, Коуки?

— А что тут можно поделать? Не лезть же девушке сквозь канализационную трубу, чтобы снова стать похожей на человека. Бог не создал ее пауком. Он задумал совсем другое — создать девушку и колошматить ее без передышки, а затем дать еще пару тумаков в придачу. Перво-наперво я потеряла работу. Я хозяина не виню. «Орел»— порядочное заведение. Второе — обо мне стали языки чесать, на улицу хоть нос не кажи. С квартиры мне пришлось съехать, нечем было платить. А потом пожаловала мамаша и такую дала выволочку, что ни лечь, ни встать.

— Я слышал, она женщина сердитая.

— Понятно, сердитая. А какой ей еще быть при ее-то жизни. Хоть бы свалился колпак с трубы и проломил мне башку.

Слова Коукер меня испугали. Коукер — девушка прямая. Она всегда говорит то, что думает, и думает то, что говорит. И я видел, что ей худо; хуже некуда.

— Брось, Коуки, — сказал я. — Не делай глупостей. Все образуется в конце концов.

— Вашими устами да мед пить. Побыли бы в моей шкуре хоть две минутки. Узнали бы, как это оно все образуется. Коли вы мне и правда друг, привяжите мне лучше на шею кирпич да столкните в реку.

— Ты меня удивляешь, Коуки.

— Я сама себе удивляюсь. Как это я никого не прикончила после всего, что мне пришлось пережить!

— Главное — себя не прикончи.

— С чего вы взяли? У меня этого и в мыслях нет. Я только сказала, какой был бы славный подарок ко дню рождения, если бы кто-нибудь воткнул мне нож в глотку. Но нет. Мне никогда не везло. И нечего глядеть на меня с такой вытянутой рожей. Я сама во всем виновата — не так разве?

— А Вилли?

— Виновата, что родилась на свет девушкой. Вот что я хочу сказать. Этого добра и так хоть отбавляй. Что ж, милости просим. Выбейте мне зубы. Выбелите волосы. Превратите в отребье, что собаки волокут с помойки. Я все вынесу. Я женщина.

— Ну, — сказал я, — я рад, что ты перебралась сюда. Нам здесь будет очень уютно.

И правда, взглянув кругом, я увидел, что мое жилище сильно преобразилось. Всюду чистота. В углу мебель Коукер. Новый линолеум на полу. На картину наброшена старая простыня — для приличия. Два столика, диван на конском волосе, два соломенных кресла. Новая печка-времянка с железной коленчатой трубой.

— Ты все очень мило устроила, Коуки, — сказал я. — А я могу спать на чердаке.

— Вы здесь нигде не будете спать. Мамаша вот-вот вернется из магазина, и лучше не попадайтесь ей на глаза. Она не потерпит в доме мужчину. А уж художников она и вовсе не жалует.

— Не буду здесь спать? Чей это дом?

— Мамашин. Она заплатила хозяину все, что вы задолжали, и теперь платит каждый месяц. Не везти же ей меня к себе в таком виде, чтобы все ее жалели?

— А мне-то куда деваться, Коуки?

— Вы не можете пожить у мистера Планта, пока что-нибудь найдете?

— Не могу. Я не могу писать в подвале. Мне надо работать. Нет, я останусь здесь. Это мой дом. Я не против того, чтобы ты здесь жила, но это мой дом.

В эту минуту в комнату вошла женщина на три дюйма ниже и на пять стоунов легче, чем Коукер. Очень почтенная с виду, в черной атласной накидке и шляпке без полей. В старинном стиле. Маленькое бледное лицо, как у ребенка, живущего впроголодь. И большие голубые глаза с красными веками.

Она что-то бормотала, что — я не разобрал.

— Добрый день, миссис Коукер, — сказал я. — Я мистер Джимсон.

— Нет, это уж слишком, — сказала миссис Коукер, словно про себя. — Почему я должна это терпеть? — И вдруг, обернувшись к Коукер, изо всей силы стукнула ее по уху кулаком. Раздался звук, словно столкнулись два крокетных мяча.

— Ой, мам, — сказала Коукер. — Я только встала.

Миссис Коукер двинула ее в другое ухо и что-то пробурчала. Коукер легла на диван и прикрыла уши руками. Она дрожала, как лошадь, когда ее бьют, а она не может двинуться с места. Миссис Коукер подошла ко мне и пробормотала почти шепотом:

— Вон отсюда... Слышите... Я больше не потерплю. — Ее всю трясло. — Я больше не потерплю. Чтобы сюда являлись всякие бродяги! Этого еще не хватало. Вон, слышите! — И вдруг бац меня по уху, да так, что у меня чуть глаза из орбит не выскочили. — Убирайтесь, — сказала миссис Коукер. — И побыстрей. Я порядочная женщина, и я этого не потерплю. Чтобы духу вашего здесь не было. — И бац-бац еще две заушины — по одной на каждое ухо. В следующий момент дверь захлопнулась за мной с таким шумом, что весь сарай заходил ходуном.