Фантомная боль - Арнон Грюнберг

— Это еще одна. Я познакомился с ней в музее. У нее некрасивые руки. Сейчас она наверху, спит у меня в номере.

Петер положил мне на блюдце печенье.

— Ешь, — сказал он, — я не отпущу тебя, пока ты как следует не поешь.

Я съел печенье. До чего повелительный у него тон! Вначале меня затошнило, потом я расплакался. Тошнота накатывала волнами.

В ту ночь тошнота накатывала вперемежку со слезами.

— Ты должен пройти через разные фазы, — произнес Петер таким голосом, словно выступал по радио.

Он положил свою руку мне на запястье, но тут уже я взорвался:

— Послушай, говнюк! Не собираюсь я проходить ни через какие фазы! Единственное, чего я хочу в данный момент, это чтобы ты научился как следует взбивать молоко!

Но он ответил:

— Не больно-то ты меня испугал. Я видал ребят и покруче.

* * *

После того как моя жена, прихватив два капуччино, а иногда еще вдобавок и круассан, уходила из кофейни, ко мне подсаживалась Эвелин и закуривала сигарету. С той минуты мне было уже не до чтения.

Каждый день она все больше распускала волосы и каждые два дня красила ногти в другой цвет.

Моя жена удивлялась:

— И что эта баба вытворяет со своими волосами?

— Подумаешь, — отвечал я, — может, у нее появился новый любовник, капуччино ведь она от этого готовит не хуже.

— Да, — соглашалась моя жена, — это, конечно, самое главное.

Старшего сына Эвелин звали Жозе, но она сокращенно звала его Же. А младшего она называла просто «малыш». У нее был джип, свою машину она тоже называла «малыш».

Как-то раз она призналась:

— Я всегда читаю газеты, которые ты здесь оставляешь, чтобы узнать, о чем ты думаешь.

Она стала писать мне на счетах записки детским почерком, вместо точки она рисовала над i кружочек. В записках она уверяла, что каждый раз, уходя из кофейни, я уношу с собой частичку ее сердца. Может, ей и вправду так казалось. А может, и нет. Я старался над этим не задумываться.

Я стал все дольше засиживаться в кофейне. Вначале полчаса, затем час, наконец полтора, а иногда и все два часа. Работа моя от этого страдала, но я считал, что это не беда. «Пусть себе пострадает, — думал я, — страдание облагораживает».

В те дни, когда моей жене не нужно было торопиться к своим психам, мы все утро проводили в кофейне, читая газеты. Эвелин держалась как ни в чем не бывало. Она здорово умела притворяться.

Как-то раз Эвелин спросила:

— Ты ведь не готов уйти от своей жены?

— Нет, — ответил я, — и никогда не буду к этому готов.

Она знала, что не сможет заменить мне мою жену, и не мечтала о том, чего не могла.

Сказочная Принцесса, казалось, ни о чем не догадывалась. Да и с чего бы ей было меня подозревать? Разве можно представить, чтобы я увлекся пухленькой мастерицей по приготовлению капуччино из Пуэрто-Рико? Той, что трудилась в химчистке, прежде чем целиком посвятила себя искусству капуччино? Той, что однажды призналась мне: «Моя жизнь очень простая — у меня вообще нет жизни»?

Однажды утром я проснулся простуженным.

— Тебя продуло из-за кондиционера, — вынесла вердикт Сказочная Принцесса.

В кофейне было полно народу. Чтобы поскорее выздороветь, я заказал чай с ромом. Каждый раз, едва только Эвелин присаживалась рядом со мной, в кофейню входил новый посетитель.

— Да что сегодня творится! — воскликнула она.

Моя газета была одновременно ширмой и извинением. Стоило Эвелин встать, я хватался за газету, едва она присаживалась — я откладывал газету в сторону.

Часам к одиннадцати народу убавилось. Полубездомная или вовсе бездомная уборщица Соня переодевалась на кухне. Туалет был для нее слишком тесен.

Покуривая ментоловую сигарету, Эвелин спросила:

— Что с тобой? Почему у тебя такой хмурый вид?

Она всегда задавала мне этот вопрос.

— Да так, — ответил я. — Может, снова пойдем поменяем лампочку в туалете? Мне кажется, нам надо срочно заменить лампочку.

— О’кей, — согласилась она.

В туалет она проследовала с сигаретой в зубах. Я шел за ней.

Бывают маленькие уборные, но меньше, чем в этой кофейне, мне редко где еще приходилось видеть.

— Что будем делать? — Она захихикала и показала мне свои груди. Потом слегка прижала меня к стенке. Но возможно, в уборной просто было слишком тесно.

— Осторожно, очки, — предупредил я, — у меня нет с собой запасных.

— А ты вообще их сними, — посоветовала она.

И я снял очки.

Некоторые люди не заботятся о своем теле, другие не обращают внимания на свой дух. Встречаются и такие, которые махнули рукой и на дух, и на тело. Мне больше всего нравится заброшенный дух в относительно ухоженном теле. Впрочем, заброшенные тела меня тоже устраивают. Я чувствую себя уютно рядом с любой заброшенностью.

— Мой муж — водитель автобуса, — сообщила Эвелин. — Если он нас застукает, то сперва прикончит меня, а потом тебя.

— Приятная перспектива, нечего сказать, — вздохнул я. — А по какому маршруту он ездит?

— М1, он заходит сюда раз по двадцать в день. Я хочу тебя, — прошептала она.

— А если нас прикончат?

— Мне все равно, главное, чтобы мне оставили детей.

Это был крошечный туалетик, но если человек хочет по-настоящему, его ничто не остановит, и уж конечно, никак не тесный туалет. Так уборная в кофейне стала местом, в котором мы отдавали дань любви к Богу в первые недели нашего романа.

* * *

В гамбургерах Петер разбирался так же плохо, как и во взбитом молоке. И все же один гамбургер я съел. Я человек воспитанный.

Я надеялся, что, вернувшись в номер, не обнаружу там Ребекки. На маленьком письменном столе я оставил немного наличных. Вполне достаточно для того, чтобы она могла вернуться на такси в Нью-Йорк. Я не хотел, чтобы она добиралась на автобусе.

Если вы заняты уходом от жены и всем, что этому сопутствует, делать это нужно в одиночку. А не на пару с курьершами, доставляющими статуэтки от псориазных скульпторш. Но я опасался, что скорей всего найду Ребекку лежащей на диване, в той же позе, в какой я ее оставил. Некоторые люди ужасно упорны. Они связывают свою жизнь с вашей, и этот узел порой бывает не разрубить.

— Как тебе гамбургер?

Я одобрительно кивнул.

— Я же говорил, что тебе нужно что-нибудь съесть.

Я снова кивнул.

— У тебя есть минеральная вода без газа?

— Вода из-под крана?