Крыши Тегерана - Махбод Сераджи

— Прежде чем ты что-нибудь скажешь, — говорю я, тыча в него пальцем, — я его не ударил. Ты говорил, что неправильно бить слабого. Вместо этого я плюнул ему в лицо, потому что он назвал вас с мамой глупыми и сказал, что не может дождаться, когда наложит на мою могилу, как он это сделал с докторской. Я поступил так, как поступил бы ты. Как ты повел себя в казармах и с инженером Садеги. Если это неправильно, тогда накажи меня.

Отец снова садится на край хозе. Он дымит сигаретой и смотрит в землю. Некоторое время я наблюдаю за ним и, когда убеждаюсь, что ему нечего сказать, направляюсь к дому. У крыльца стоит мама. Я крепко обнимаю ее, целую в щеки и вытираю слезы с лица.

— Не волнуйся, мамочка. Я теперь совсем взрослый и знаю, что делаю, — говорю я.

Она прячет лицо у меня на груди.

— Думаю, пора исключить из моего меню машинное масло, — пытаясь развеселить ее, шепчу я ей на ухо.

Она отодвигается от меня и нервно смеется. Потом легонько колотит меня в грудь и едва слышно шепчет что-то. Я вновь ненадолго обнимаю ее и поднимаюсь по лестнице к себе в комнату на третьем этаже.

Ко мне разом приходит осознание того, что я стал взрослым. Я — мужчина, распоряжающийся своей жизнью, волевой, решительный, способный выбрать верный путь, совсем как мой отец. Я буду контролировать все происходящее вокруг, стараясь добиться того, чтобы ни родители, ни учителя больше не воспринимали меня как ребенка. Я должен придумать, как забрать с собой Зари в Соединенные Штаты. Когда мы попадем туда, я буду упорно трудиться, чтобы обеспечить ее. Господи, так много всего предстоит сделать, и мне нравится быть ответственным за все это.

Я устраиваюсь на своем обычном месте на крыше и слышу Зари с другой стороны стены.

— Привет, — говорит она.

— Я волновался за тебя, — с упреком произношу я. — Я не знал, где ты и что с тобой случилось.

— Все нормально. Мы ездили в больницу к отцу Доктора и приезжали домой очень поздно.

— Как он себя чувствует?

— Неважно.

— А как ты поживаешь?

— Неважно.

— Мне очень жаль.

— Мои родители передают тебе привет, — сквозь слезы произносит она. — Они считают, что ты — единственное светлое пятно в моей теперешней жизни.

— Правда?

— Да, и я тоже.

Будь это в прошлом месяце, я от радости спрыгнул бы с крыши, но теперь я мужчина, поэтому сдерживаю себя.

— Я ничего такого не сделал, — по-прежнему взбудораженный, говорю я.

— Разве? Ты видишь здесь хоть кого-то, кто ждал бы своей очереди проводить все вечера с подавленной, несчастной девушкой?

Я постигаю, что легче принимать комплименты, когда их говорят не лицом к лицу.

— Скажи спасибо своей девушке за то, что она позволяет тебе проводить со мной так много времени.

— Ладно, — бормочу я.

— Не могу дождаться, когда узнаю, кто она.

— Скоро узнаешь.

Эти слова она оставляет без ответа.

После долгой паузы она говорит:

— Завтра я иду за покупками. Хочешь, пойдем вместе? После школы, конечно.

— Не знаю, что бы я сделал с большим удовольствием, — говорю я.

Я ничего не рассказываю о своем исключении из школы. Уверен, в конце концов эта тема всплывет.

На следующий день я жду ее за несколько улиц от нашей. Неразумно было бы допустить, чтобы нас увидели вместе в нашем переулке, в особенности так скоро после смерти Доктора.

«Живи мы в США или Европе, нам не пришлось бы беспокоиться о подобных вещах», — слышу я в голове голос Ахмеда. Надо позвонить ему и извиниться за то, что плохо обошелся с ним в школе.

В ожидании встречи с Зари у меня сильно бьется сердце; мысли разбегаются, я никак не мшу сосредоточиться. Наконец она появляется, мы здороваемся и идем к автобусной остановке. Мы шагаем бок о бок. Я впервые замечаю, что она на пару сантиметров ниже меня.

Лицо у нее осунувшееся и утомленное, но она все равно похожа на куколку. Светлая кожа, маленький заостренный нос, волосы, шелковыми завесами спадающие по обеим сторонам лица, длинные ресницы, большие голубые глаза — все на месте, за исключением ее особенной улыбки. Вот лицо, в которое я влюбился. Она поворачивается и смотрит на меня. Я взволнован ее присутствием, я хочу рассказать ей, как сильно ее люблю. Я желал бы провести остаток жизни, шагая рядом с ней.

В автобусе мы много не разговариваем. Мы сидим рядом, и каждый раз, как автобус проезжает по колдобине, наши плечи соприкасаются. Я смотрю на ее руки. У нее тонкие длинные пальцы. Я люблю ее руки.

— Ты знаешь, что будет на следующей неделе? — спрашивает она.

Я знаю, она говорит о сороковом дне со смерти Доктора, о том дне, когда мы должны были бы собраться вместе, чтобы поговорить о нем, поплакать, сказать друг другу, как сильно нам его не хватает. О том дне, когда нам запрещено делать все это. Я смотрю на Зари с молчаливым отчаянием.

— Это день рождения шаха, — говорит она с печальной улыбкой. — Он проследует в открытой автоколонне из своего дворца на стадион «Амджадех». Ожидается, что на улицы выйдет пятьсот тысяч человек. Я хочу на него посмотреть.

— Зачем это тебе, особенно в такой день?

— Никогда не видела его вблизи.

— Он похож на любого другого диктатора, — насмешливо говорю я. — Заносчивый, самовлюбленный, безжалостный человек. От его холодного взгляда мурашки бегут по телу. Я ненавижу его. Если ты увидишь его в автоколонне, тебе не станет понятнее то, что произошло с Доктором.

Некоторое время она молчит — наверное, немного удивившись моему резкому заявлению.

— И все же я хочу его увидеть, — говорит она.

— Ладно, тогда я пойду с тобой.

— У тебя и так много проблем со школой. Сейчас это тебе ни к чему. Я бы лучше пошла одна.

— Я пойду с тобой, — мягко повторяю я.

— Зачем? — спрашивает она. — Зачем ты хочешь пойти со мной, если так сильно его ненавидишь?

— Потому что я предпочел бы быть с тобой в аду, чем без тебя в раю.

Я смотрю на свои колени и ощущаю на себе ее пристальный взгляд. Она тянется ко мне и берет меня за руку.

— Паша, мне тоже нравится быть с тобой. Ты совершенно необыкновенный человек. У тебя действительно есть Это, как сказал Ахмед.

Я нежно пожимаю ее руку и чувствую ответное пожатие. Потом заглядываю в ее глаза.

— У тебя теплые руки, — шепчет она.

Мы выходим из автобуса в Лалех-Заре, районе Тегерана, где можно посетить тысячи магазинов, множество театров, ночных клубов и ресторанов. Узкие улицы и переулки заполнены людьми всех возрастов. Воздух насыщен ароматом отбивных, гамбургеров и печенки, которая жарится на горячих красных углях.