Улица отчаяния - Иэн Бэнкс

Я лежал в кровати; опять дождливая суббота, в Глазго всегда так. Снег и град вперемешку с дождем, а в антрактах скучное, сплошь в рваных облаках, небо. Рик Тамбер грозился прибыть к завтраку. Я снова подумал насчет смотаться из города, но не мог придумать — куда.

В Эдинбург? Я не был там уже год с лишком, а ведь место хорошее. А может, мне удастся заказать номер в какой-нибудь авиморской[46]гостинице и справить там жуть как веселое, а повезет — так и снежное Рождество. Вот только мне этого совсем не хотелось. У меня очень старомодное отношение к Рождеству: я стараюсь его игнорировать. Старомодное на шотландский манер, не на английский, конечно же.

Теперь-то все не так, глубокий поклон телевизору, очень дорогим игрушкам, назойливой рекламе и тирании детских слез, но даже я еще помню время, когда люди охотно работали на Рождество, чтобы получить лишний выходной в Хогманей[47]. Теперь все не так, но Рождество я ненавижу по-прежнему. Чушь и плешь, и все такое.

Я не хотел оставаться и принимать Рика Тамбера, но не хотел и куда-то там ехать. Да и куда же ехать в такую погоду. А еще мы с Макканном имеем обычай устраивать в субботу турне по пабам, и я его не предупредил, что уезжаю. Если я возьму вот так и смоюсь, это будет просто неприлично.

Я снова понюхал свои пальцы, думая о Бетти, а еще о том, хочется ли мне спуститься в крипту, потолкаться в студии. Работать было над чем, но уж очень не хотелось. В окна спальни хлестал дождь. Я включил охранный монитор и пробежался по его каналам. От одного вида серых, мокрых дверей и стен можно было впасть в клиническую депрессию.

Потом Уэс и вправду расставил по своему дому камеры. Через некоторое время люди перестали к нему ходить; не знаю, может, этого он и добивался. Я таки отодрал Джасмин — к нашему обоюдному разочарованию. Последующие попытки дали примерно тот же результат — ну не подходили мы друг другу, и все тут. Уходя от меня, чтобы солировать в какой-то панк-группе, Джас прихватила свою шоферскую форму (слава еще богу, что машину оставила). Позднее она вышла за автомобильного дилера, родила ему пару детей и живет теперь вроде бы в Илфорде.

Я перещелкнул монитор на Элм-Бэнк-стрит и встрепенулся. И вгляделся в экран повнимательнее. Парень в анораке, толкавший сквозь дождь и ветер горбом нагруженную магазинную тележку, подозрительно смахивал на Крошку Томми.

Тележка топорщилась какими-то белыми цилиндрами.

Я добрался до двери изнутри в тот же самый момент, когда Томми — снаружи.

— Приветик, Джим, ну, как ты там, в порядке?

— Все отлично. Заходи. — С его тележки и с куртки обильно капала вода. — Томми, а на фига ты приволок сюда полную телегу… — я присмотрелся получше, — взбитых сливок.

В тележке было навалено штук сто, если не больше, аэрозольных упаковок оного продукта, таким количеством взбитых сливок было впору покрывать не торт, а средних размеров здание. Томми повесил мокрую куртку на стоявший поблизости стул, взглянул на свои сокровища и заговорщицки прошептал:

— Веселящий газ.

— Ты что, Томми, это же сливки. За веселящим газом нужно обращаться к дантистам, а не в молочный отдел «Теско»[48].

— Не, не, — замотал головою Томми, вытягивая из тележки закапанную дождем банку. — Газ, он там тоже есть, эта зараза, которая выталкивает сливки наружу. Веселящий газ, закись азота.

— Да? — Я тоже взял одну из банок и начал ее рассматривать. — Ты уверен?

На этикетке был положенный список ингредиентов; ну да, вот оно, пропеллант — закись азота. Инес, Дейв, Кристина и я экспериментировали как-то с веселящим газом, в Мадриде, что ли. Странная штука.

— На все сто. Один мой знакомый говорил, его брат читал про это в «Сайнтифик америкен».

— Ничего себе.

— Хочешь попробовать?

— М-м-м, да не особенно, а ты, если хочешь, давай, я тебе мешать не буду. Чего мы тут у дверей торчим, пошли внутрь.

Обогреватель работал на полную катушку; в попытке если уж не заглушить, так хотя бы немного скрасить его утробное гудение я поставил на проигрыватель какой-то григорианский хорал. Мы с Томми придвинули свои кресла совсем близко к соплу, только-только чтобы не поджариться. Томми снял носки и повесил их сушиться на тележку, с немалым трудом втащенную нами по ступенькам.

— Знаешь, Джим, мне жуть как неловко насчет собаки вчера. — Томми поджал губы и горестно покачал головой. — Ну точно пес был не в себе, точно. Я хотел было всыпать ему по первое число, а потом думаю, ну и что толку? Кому от этого будет лучше?

То обстоятельство, что после первого же удара пес сожрал бы обидчика с потрохами, было скромно опущено.

— Все в порядке, — утешил я Крошку, — я тут все уже прибрал. Не бери в голову.

— Ладно, я уже сдал его дяде, теперь нам бояться нечего. Ну, конечно, пока у него снова кишка не вывалится.

— Конечно.

— А ты точно не хочешь этой штуки? — Томми протянул мне одну из своих банок.

— Нет, я стараюсь с этим делом завязать. А ты выпить не хочешь?

— Выпить? — Томми провел несколько секунд в раздумьях, а затем кивнул: — Да, Джим. Я бы принял на грудь малость водки, если ты, конечно, не против.

— Тогда я схожу.

За моей спиной раздалось короткое, характерное шипение. Когда я вернулся с бутылкой «Столичной» и двумя стаканами, весь пол был заляпан густой белой массой, а юный токсикоман мрачно разглядывал вконец выдохшуюся банку.

— Поймал кайф? — поинтересовался я.

— Да не то чтобы очень. — Томми поставил банку на пол, взял другую, поднес прямо к ноздре, даванул на рычажок и резко отдернул голову, когда пена угодила ему в нос. — Вот же сука!

— А ты попробуй сперва постучать ей по дну, — посоветовал я, едва сдерживая смех; Томми нагнулся и начал долго, натужно отсмаркиваться.

Моя рекомендация оказалась удачной, и на следующий раз пена не попала ему в нос, однако желанного эффекта все равно не наступило — газ пошипел немного и кончился. Томми скорбно улыбнулся и взял новую банку.

— А где ты их, собственно, спер? — спросил я.

— У меня есть дружок в «Престо», он прихватывал по банке из ящика и где-то там их заныкивал, а сейчас, перед Рождеством, у них там сплошная суета, так он исхитрился и выкатил мне телегу.

Томми вынюхал еще одну банку, неуверенно, словно на пробу, хихикнул и вскинул на меня глаза; я пожал плечами.

Понаблюдав с минуту, как он вслушивается в свои ощущения, я спросил: