Дети нашей улицы - Нагиб Махфуз

Рифаа постучал в дверь поэта Гаввада, в третьем по счету доме в квартале Габаль. Во внутреннем дворе женщины, вышедшие кто постирать белье, кто приготовить еду, перебрасывались грубостями. Рифаа перегнулся через перила галереи. Основной скандал разгорался между двумя хозяйками. Одна, дети которой возились у таза со стираным бельем, размахивала руками в мыльной пене. Другая стояла у лестницы и, засучив рукава, отвечала на брань словами еще крепче, приправляя их неприличными покачиваниями бедер. Остальные женщины разделились на два лагеря. Стены еле выдерживали их ор и грязные ругательства. Не успев войти во двор, Рифаа вздрогнул от всего увиденного и услышанного, и сразу же направился к двери поэта от греха подальше. И женщины туда же! И даже кошки! Что говорить о надсмотрщиках?! У каждого на руках когти, на языке — яд, а в сердцах — страх и ненависть. Воздух чист лишь в пустыне аль-Мукаттама и в Большом Доме, где его владелец один наслаждается покоем! Дверь открылась, его с улыбкой встречал слепец.

— Добро пожаловать, сын моего брата! — впустил его Гаввад.

Едва переступив порог, Рифаа вдохнул аромат благовоний, какой может быть только на небесах. Он последовал за хозяином в маленькую квадратную комнатку, по периметру которой были разложены тюфяки, а по центру лежала расшитая циновка. При закрытых оконных ставнях в комнате стоял полумрак. Потолок вокруг светильника был расписан изображениями голубей и других птиц. Поэт сел на тюфяк и, когда Рифаа опустился рядом с ним, сказал:

— Мы приготовили кофе.

Он позвал жену. Появилась женщина с кофе на подносе.

— Вот, Умм Бахатырха, это Рифаа, сын Шафеи.

Женщина присела со стороны мужа и принялась разливать кофе по чашечкам.

— Добро пожаловать, сынок, — приветствовала она Рифаа.

Она выглядела на пятьдесят с небольшим, стройная, крепкого сложения, с острым взглядом и татуировкой на подбородке. Кивая на гостя, Гаввад сказал:

— Он слушал мои истории затаив дыхание, Умм Бахатырха. В таких поклонниках поэт черпает вдохновение. А остальные, накурившись гашиша, быстро впадают в полудрему.

— Ничего, ему они тоже скоро надоедят, — отшутилась Умм Бахатырха.

— Это все бесы говорят в тебе! — разозлился муж и для Рифаа пояснил: — Жена занимается изгнанием бесов.

Рифаа внимательно посмотрел на женщину, и глаза их встретились, когда она протягивала ему чашку с кофе. Как привлекал его грохот трещоток, стоявший во время этого обряда на рынке аль-Мукаттам! Сердце начинало биться в их ритме, он останавливался посреди дороги, задирал голову и смотрел на окна, провожая взглядом вылетающий из них дым курящихся благовоний и следя за головами участников действа.

— Что ты слышал о нашем квартале? — спросил его поэт.

— Мне рассказывал о нем отец, да и мать тоже. Но сердце мое — там, где я жил. Меня мало заботило имение и его проблемы. Я только удивлялся, насколько многочисленны были жертвы. Но мать научила меня относиться к нему со спокойной любовью.

Печально покачав головой, Гаввад спросил:

— О какой любви идет речь, когда мы живем в нищете, а над нашими головами занесены дубинки?

Рифаа ничего не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому что взгляд его остановился на странной картине на правой стене. Такие обычно висят в кофейнях. Картина была написана маслом и изображала огромного роста мужчину, рядом с которым дома казались настолько маленькими, что их можно было принять за игрушечные.

— Кто это изображен? — спросил юноша.

— Аль-Габаляуи, — ответила ему Умм Бахатырха.

— Разве его кто-нибудь видел?

— Нет, конечно, — сказал Гаввад, — из нашего поколения его никто не видел. Даже Габаль не смог разглядеть его в темноте, когда встретился с ним в пустыне. Но художник изобразил его таким, как описывают его предания.

Рифаа вздохнул:

— Почему он закрылся от внуков?

— Говорят, старость… Кто знает, как он сейчас живет? Но если бы он открыл двери, ни один человек с нашей улицы не остался бы в своем грязном жилище.

— А ты не можешь…

Но Умм Бахатырха не дала ему договорить:

— И не думай о нем. Если жители нашей улицы заведут разговор о владельце, обязательно вспомнят и о самом имении, а закончится это для них только неприятностями.

Рифаа растерянно покачал головой.

— Как же можно забыть о таком деде, как наш?

— А так же, как он. Он ведь о нас не думает.

Рифаа снова поднял глаза на картину.

— Но ведь с Габалем он встретился, с ним он говорил!

— Да, но когда Габаль умер, пришел Занфаль, а после Ханфас… Как будто ничего и не было.

Засмеявшись, Гаввад обратился к жене:

— Нашей улице нужен такой человек, который изгнал бы надсмотрщиков, как ты изгоняешь бесов из одержимых.

Рифаа улыбнулся: